ЧАСТЬ ВТОРАЯ

СЫНЫ СОЛНЦА

В человеке, при появлении его на свет, нет ни выраженного зла, ни выраженного добра, а есть только возможность и способность к тому и другому, что развивается в нем средой, где он живет, и воспитанием в семье и обществе.

Роберт Оуэн

Глава первая


БЕЛЫЙ БОГ

— Т

о-пель-цин! То-пель-цин!

Рев толпы перекатывался по трибунам, по обе стороны ткалачи — площадки для ритуальной игры в мяч.

Горожане Толлы, вскочив с мест, тряся разноцветными перьями головных уборов и размахивая руками, орали во всю глотку:

— То-пель-цин! То-пель-цин!

Литой мяч из упругой смолы дерева ачанак с такой силой перелетал через лекотль — черту, разделявшую площадки двух игровых отрядов, — словно каждый раз срывался с вершины пирамиды. Попав в одного из игроков, он способен был не только сбить его с ног, но и убить на месте.

Но игроки были опытны, проворны и выносливы. Они отбивали смертоносное упругое ядро, посылая его обратно на половину противника. Прикосновение мяча к каменным плитам площадки каралось штрафным очком, а передача мяча своему игроку воспрещалась под угрозой жертвенного камня. Отбивать мяч можно было только локтями, защищенными стеганой броней, коленями в наколенниках или тяжелыми каменными битами, зажатыми в правой руке. От удара такой биты летящий мяч переламывал нетолстую каменную плиту. А ненароком попав в зрителей, миг искалечить их, не защищенных игровой одеждой. Потому для безопасности скамьи были высоко подняты над игровым полем. Сочувствующие двум сражающимся отрядам обычно рассаживались по обе стороны игрового поля, бурно переживая за своих любимцев, тем более что к случае поражения им грозил узаконенный грабеж. Победители имели право ворваться на враждебную трибуну и отобрать у тех, кто ратовал за побежденных, все, что приглянется: дорогие украшения, красивые головные уборы и даже части праздничной одежды.

В отряде Чичкалана сегодня играл, как бывало, Топельцин, любимец народа, чудесно воскресший, узнанный красавицей Мотыльком. Вождь игрового отряда, скрывавшийся от жрецов в сельве, сам видел, что он, как бог, спустился с неба на Огненном Змее в сопровождении грома без дождя.

Белокурый бородатый бог, снизошедший до игры с людьми, подобно им, был наряжен в головной убор из черных перьев и упругие панцири из подбитой хлопком кожи ягуара на локтях, коленях и шее. Такая защита предохраняла не только от разящего мяча, но и от ударов боевых деревянных мечей с остриями из вулканического» текла, годясь и для игроков и для воинов.

Боги устами жрецов присуждали победу тому или другому отряду по числу штрафных очков. Но бесспорная победа достигалась броском мяча сквозь одно из поставленных на ребро каменных колец, вделанных в стены под трибунами по краям черты, разделявшей игровое поле.

Попасть в кольца было чрезвычайно трудно (отверстие едва пропускало мяч). К тому же и опасно. Кольцо изображало свернувшегося священного попугая гаукамайя. Прикосновение к нему даже мячом считалось кощунством и грозило крупным штрафом.

Искушенные в математике жрецы подсчитывали очки и не останавливали игры, пока мяч не пройдет сквозь кольцо. Требовалось лишь, чтобы игроки и зрители держались на ногах, а солнце освещало игровое поле.

Поэтому противники разящими ударами мяча старались измотать друг друга, вывести из строя побольше игроков. На риск броска сквозь кольцо решались только в крайнем или особо благоприятном случае, когда игрок оказывался у стены прямо перед кольцом.

Толпа ревела. Белый бог не только доказал, что он вернувшийся на Землю прославленный Топельцин, но и сумел поднять священную игру до уровня божественной и заставил всех затаить дыхание. Таких приемов игры еще никто не видел, так играть мог только бог!

Гремучий Змей восседал на царственной циновке над каменным кольцом гаукамайя и спокойно созерцал зрелище, которое приводило в неистовое волнение, восторг, даже опьянение всех окружающих. Всех, кроме Змеи Людей, который тоже каменным изваянием высился над кольцом противоположной трибуны.

Когда Чичкалан вернулся из сельвы, объявив о сошествии с неба бога Кетсалькоатля, Змея Людей приказал схватить его и распластать на жертвенном камне. Он не хотел слушать его болтовни, потому что не верил ни в каких богов, которым служил, и не допускал мысли, что человек, сердце которого он вырвал собственными руками, будто бы жив и вернулся с зажившим шрамом на груди. Он увидел в этом ловко подстроенную интригу.

Возможность такой интриги почувствовал и ненавидевший жреца владыка Гремучий Змей, едва девушка Мотылек, упав к его ногам, поведала о возвращении возлюбленного.

Гремучий Змей потребовал привести к нему Чичкалана в сопровождении Великого Жреца. Змея Людей, сдерживая бешенство, вынужден был сопровождать Пьяную Блоху к трону владыки.

Войдя в просторный зал, устланный коврами из птичьих перьев, первый жрец сразу же стал грозить владыке гневом богов, если им тотчас не будет принесен в жертву Чичкалан, а также и белокожие обманщики, которых тот якобы повстречал, в сельве.



Противники разящими ударами мяча старались измотать друг друга

— Зачем Змея Людей грозит гневом тех, кого никто не видел, если народ сам сможет лицезреть живых богов? Не лучше ли попросить их самих, — сказал Гремучий Змей, — смягчить гнев, которого Змея Людей так страшится?

— Как может доказать белый бродяга, что он бог? — в ярости воскликнул Великий Жрец.

— Пусть владыка смертных прикажет сорвать с Чичкалана путы, которыми скручены его руки, — взмолился Чичкалан, стоявший перед вождем на коленях.

— И пусть владыка смертных прикажет игровому отряду Чичкалана сыграть на игровом поле вместе с Топельцином. Народ, наблюдая священную игру, сразу узнает Топельцина и признает в нем бога.

Гремучий Змеи затянулся дымом трубки, которую не выпускал изо рта.

— В священной игре в мяч не раз решались важнейшие споры между жрецами и правителями городов. Пусть и сейчас боги скажут свое слово на игровом поле.

Гремучий Змей, сидя на циновке власти и невозмутимо попыхивая трубкой, в которой разжег крошеные листья табака, чтобы вдыхать в себя их дурманящий дым, слышал всеобщие возгласы «То-пель-цин!». Он ничем не показал, что очень доволен. Теперь Великий Жрец будет сокрушен, его постигнет кара, с которой не сравнится смерть на жертвенном камне или от боевого мяча.

Меж тем белокожий бородатый игрок перешел на площадке к невиданным приемам. Он перестал пользоваться битой, чтобы сильными ударами литого мяча наносить вред партнерам.

Улучив миг, когда мяч летел к нему, он отбросил загремевшую по каменным плитам биту и вовсе не отбил мяч, как полагалось, а схватил его на лету, зажав локтями.

Дальше произошло невероятное. Кетсалькоатль закинул руки за голову, продолжая сжимать локтями мяч (в этом не было нарушения правил, он касался мяча лишь локтями!), потом легким, точно рассчитанным движением, которое Инко Тихий под руководством Гиго Ганта и Чичкалана несчетное число раз отрепетировал в сельве перед тем, как появиться в Толле, бросил мяч в кольцо. Мяч прошел через отверстие и упал к ногам оторопевшего вождя противоположного игрового отряда.

Тот подумал лишь о грозящем ему теперь жертвенном камне, а не о хитроумном новшестве, внесенном богом в поединок на ткалачи

Так закончилась священная игра.

Топельцин был не только всенародно узнан, но и провозглашен тут же на игровом поле богом Кетсалькоатлем. Это поспешил сделать сам Великий Жрец, боявшийся отстать от других. Надо было и при живом боге сохранить свое положение первого жреца.

Толпа неистовствовала. К ногам Кетсалькоатля летели богатые головные уборы и ценные украшения. Люди Толлы ничего не жалели для вернувшегося в образе бога любимца.

Простодушные, как дети, воспитанные в суеверии, они восприняли появление умершего как нечто естественное для богов, а потому готовы были беспрекословно повиноваться явившемуся к ним божеству, как воплощению силы и власти.

Змея Людей встревожился. Как бы этот «живой бог» из сельвы не захотел теперь мстить Змее Людей за будто вырванное когда-то его сердце. Надо было действовать, и Великий Жрец дал знак жрецам. Те вышли вперед и затрубили в морские раковины, требуя тишины.

Змея Людей провозгласил:

— Горе людям Толлы, горе! Пусть внимают они словам великого и страшного пророчества, прочитанного по звездам. Едва ступит на Землю бог Кетсалькоатль, потребует он себе в жертву сердца самых знатных, самых заслуженных и богатых людей Толлы: и мужчин, и женщин, и девушек, и детей. Горе людям Толлы, горе! Пусть владыка пообещает белому богу много тунов сердец пленников и рабов, а пока смиренный жрец Змея Людей поспешит вырвать для Кетсалькоатля сердца двух вождей игровых отрядов, одного проигравшего прежде, а другого поверженного сегодня.

Гремучий Змей сделал знак рукой, и три его телохранителя с разрисованными боевой краской лицами, в стеганых боевых куртках протрубили в морские раковины, пронзительными звуками заглушив последние слова жреца.

Заговорил Гремучий Змей:

— Да станет известно людям Толлы, а также смиренным служителям богов, что владыка смертных Гремучий Змей с распростертыми объятиями любви и мира принимает вернувшегося к нему сына в образе бога и на склоне своих лет складывает с себя бремя Верховного Вождя, которое так долго нес. Он передает это бремя власти своему сыну Топельцину, который отныне будет носить имя Кетсалькоатля, живого белого бога и владыки смертных.

Ошеломленные горожане Толлы повскакали со скамей, не зная, чего им ждать дальше. Другое дело Змея Людей. Он рассчитывал на правах Великого Жреца по-прежнему представлять перед народом богов, узнавая желания тех, кого провозгласили сейчас богами на Земле. Но если бог становится одновременно и владыкой, то… Теперь вся надежда была на тайную дочь. Ведь самозванец из сельвы вынужден был признать ее своей возлюбленной.

Усиленный священным камнем голос жреца снова зазвучал над трибунами:

— Пусть примет всесильный бог и вождь Кетсалькоатль смиренный дар смертных, владыкой которых он стал. Проворные жрецы сейчас поднесут ему на золотом блюде два желанных ему трепещущих сердца, бившихся во время славно закончившейся священной игры.

— Пусть замолчит лукавый жрец! — раздался незнакомый ясный и сильный голос, который, оказывается, принадлежал белому богу. Он встал рядом с Гремучим Змеем, не позволив тому подняться с циновки. — Пусть замолчит лукавый жрец, и пусть знают люди Толлы, что никогда больше не прольется человеческая кровь ради жертвы богам, ни одно сердце больше не вырвут из груди живого человека и не бросят на нетускнеюшее блюдо желтого металла. Кетсалькоатлю предложено править Толлой, и он с сознанием долга перед людьми принимает переданную ему власть, чтобы обратить ее на благо всех. Жестокость отныне объявляется вне закона, как неугодная и богам, и людям Земли.

Горожане переглянулись. Почему белый бог сказал о всех людях Земли, а не о людях Толлы? И почему он назвал Великого Жреца лукавым, унизив его перед всеми, хотя тот только что провозгласил Кетсалькоатля богом? Однако люди Толлы не умели рассуждать, они привыкли повиноваться. Больше всего их взволновало и перепугало запрещение привычных человеческих жертв, всегда угодных богам. Что ждет теперь людей, если богов нельзя будет умилостивить?

Жрецы подвели к Кетсалькоатлю, наконец севшему на место владыки, двух вождей игровых отрядов. Их бросили перед ним на колени, связанных веревкам и с закрученными назад руками.

Кетсалькоатль сделал знак, и огромный белый бог, который ростом был даже больше Топельцина, подошел к жертвам и двумя ударами диковинного блестящего ножа, непохожего на обычное изделие из вулканического стекла, хотя и не менее острого, разрубил связывающие их веревки. Две белые богини помогли освобожденным подняться и заговорили с ними на языке Толлы. Их голоса были нежны и ласковы.

Кетсалькоатль отправился во дворец своего отца Гремучего Змея. По одну его сторону шел еще один бог, с малым числом волос на голове, а по другую — тайная дочь великого Жреца красавица Мотылек.

Гремучий Змей шел следом.

Люди Толлы благоговейно провожали их взглядами.

Что-то ждет их при новом владыке смертных, который спустился к ним с неба и не хочет, чтобы жертвами cмягчали его гнев?

Неожиданности последовали одна за другой.

Каждый день глашатаи ревом морских раковин созывали народ к подножию пирамиды Ночи и сверху звучал голос одного из белых богов, который отличался своим ростом, имел рыжую бороду и четыре глаза. Он передавал повеления Кетсалькоатля, которые обязаны были выполнять все. Повеления эти ошеломляли, приводили в трепет одних и в неистовую радость других. Однако пугали они одинаково всех. Невозможно было разобраться в новом порядке, который устанавливал белый бог.

Прежде всего бородатый бог-великан, поднеся к губам волшебную раковину, объявил, что упраздняется рабство.

— Рабство противно самой натуре человека и недостойно его ума, возвысившего людей над всем остальным животным миром, — громоподобно гремел через раковину голос бога-помощника. — Ни в лесах, ни в пустыне, ни в водах не найти живых существ, которые заставили бы других, себе подобных, трудиться, сами ничего не производя. Не будет так отныне и среди людей Земли.

Опять он сказал «людей Земли», а не «людей Толлы». Собирались ли: боги завоевать все окрестные пленена?

— Труд отныне будет обязателен для всех, — продолжал бог-великан. — И прежде всего для владыки смертных, для самого Кетсалькоатля. Он первым подаст всем пример. Ему отводится поле, которое он станет возделывать, чтобы вырастить хлопок и пшеницу. А если трудиться станет сам бог, то что ожидает тех, кто откажется от труда?

— Смерть! — послышалось из толпы, стоящей у подножия пирамиды.

— Кетсалькоатль упраздняет насильственную смерть и как наказание, и как мщение, — снова удивил людей вещающий бог. — Ее заменит изгнание из города Толлы. Не пожелавшие трудиться в городе будут отправлены в сельву, где им все равно придется трудиться, чтобы не погибнуть. Труд станет обязательным для всех.

Люди уходили с площади потрясенные.

Вожди возмущались, хватались за оружие. Но бог был богом, к тому же и владыкой смертных. Приходилось смиряться.

Толпы освобожденных рабов заполняли площадь перед дворцом владыки, чтобы песнями, плясками и ночными кострами воздать ему хвалу.

Начались невиданные прежде работы: прокладывались дороги, выжигалась и вырубалась сельва, чтобы подготовить поля хлопка и пшеницы, сооружался дворец белого бога, венчающий собой самую высокую пирамиду.

Великий Жрец Змея Людей сидел в храме Неба на вершине старой пирамиды. Сюда уже не приводили никаких пленных, он не бросал ни одного горячего сердца на желтое блюдо, не ощущал на губах вкус свежей крови. Он сам жил в страхе за себя и тщетно вызывал свою тайную дочь Мотылька. Она не появлялась.

Однажды с вершины пирамиды он увидел ее, поразившись происшедшей в ней перемене. Волосы ее, ставшие когда-то в час горя серебряными, вновь обрели свой былой черный с отливом цвет.

Змея Людей не знал, что богини, одна из которых была жрицей Здоровья, снабдили ее какими-то снадобьями, которые вернули девушке молодость.

Люди Толлы увидев Мотылька, как прежде, юной, уверовали в чудо, которое совершил. Кетсалькоатль, и прониклись к нему еще большим священным трепетом.

Указы Кетсалькоатля снова и снова оглашались богом-великаном с вершины пирамиды Ночи, с которой жрецы прежде наблюдали звезды. И каждый новый указ все больше повергал в ужас суеверных людей Толлы.

Бог-великан объявил, что Кетсалькоатль отменил всякие войны.

— Никогда больше война не будет способом решения споров между племенами, — вещал рыжебородый бог. — Как равны отныне между собой люди Толлы, так равны между собой и все людские племена. Пусть живут они в мире, никогда не применяя насилие и руководствуясь в своей жизни только, справедливостью.

И еще объявил бог-великан, что Кетсалькоатль освободил от труда престарелых, равных возрастом его отцу. Их будут кормить и уважать все, кто моложе их.

Город Толла кипел: днем работой, вечером весельем, а ночью скрытым недовольством. Каково было знатным горожанам признать былых рабов равными себе, а воинам — потерять все привилегии?

Простой люд, бывшие рабы и ремесленники возводили по указаниям богов великолепные постройки. Бывшие воины и военачальники, которых впервые заставили что-то делать, пока подчинялись, но смотрели исподлобья.

Белый бог с малым числом волос на голове, наблюдавший за жизнью в городе, говорил Кетсалькоатлю на чужепланетном языке:

— Не может быть, чтобы невежественные туземцы могли так сразу отказаться от вековых жестоких привычек и принять общественный строй, требующий высокого самосознания каждого члена общества.

— Надо просвещать их, — решил Кетсалькоатль.

И он собрал у себя молодых людей (из знатных семей, которые уже учились письменам) и жрецов, приобщенных к знаниям, всех, кроме Змеи Людей, не пожелавшего или не решившегося явиться, и стал передавать им удивительные знания о небе и вещах.

Змея Людей по ночам выслушивал донесения своих былых приближенных об этих занятиях и мрачно смотрел на затянутое тучами небо без звезд.

Его тайная дочь все не приходила к нему. Но он ждал ее.

Глава вторая


КОГТИ ЯГУАРА

И Мотылек все-таки пришла к отцу.

С перекошенным смуглым лицом, с ниспадающими на плечи прямыми черными волосами, с горящими гневом глазами, она чем-то напоминала ягуара, готового защищать свое логово.

Она легко поднималась по высоким ступеням пирамиды, которые доставали ей до бедра.

Жрецы в черных хламидах, не позволявшие ей взойти на пирамиду в день принесения в жертву ее Топельцина, сейчас молча наблюдали за ней, стоя, как изваяния, через каждые пять ступеней.

Только раз оглянулась Шочикетсаль на дворец владыки, где обитали белые боги, и рот ее искривился, обнажив острые зубы.

Великий Жрец Змея Людей вышел к ней навстречу. Искусно сделанная из его пропитанных кровью волос прическа в виде змеи с раскрытой пастью чем-то напоминала лицо разъяренной женщины.

Поднимаясь, Шочикетсаль снова и снова переживала оскорбительную сцену последнего свидания с Топельцином.

Да полно! С Топельцином ли?

Не было большего счастья, чем снова обрести погибшего возлюбленного. Мотылек слишком хорошо помнила встречу в сельве: протянутые к ней руки, ласковые слова и любимые ею голубые глаза, которые когда-то закрылись навек и вдруг теперь с прежней нежностью вновь смотрели на нее.

Но как ни была счастлива в тот миг Мотылек, она оставалась дочерью своего первобытного зоркого народа, чуткой ко всякой опасности.

Даже в минуту безудержного счастья заметила Шочикетсаль белую богиню, которая отвернулась, чтобы скрыть рыдания.

Мотылек ничем не выдала себя ни тогда, ни позднее.

Топельцин, даже став белым богом Кетсалькоатлем, не сумел все прочесть в ее сердце. Да, может быть, и она сама не до конца понимала себя. Но где-то в самом далеком тайнике ее сердца шевельнулась тревога.

Женщина всегда раньше мужчины разгадает соперницу, даже если это богиня.

Богиня справилась с собой, но только справилась! Мотылек отлично поняла это, потому что от нее не ускользал ни один взгляд Эры, украдкой брошенный на Кетсалькоатля.

Две другие богини были ясны. Одна из них любила Кетсалькоатля, но как сестра. Другая никого не любила, холодная, подобно камню, политому водой. Мотылек боялась ее. А богиню Эру она не боялась и позволила ей волшебным снадобьем вернуть цвет молодости своим полосам.

Чутьем дикарки она угадывала, что эта богиня не способна сделать ей зло.

Но Кетсалькоатль!

Став вместо Гремучего Змея владыкой смертных, он должен был бы тотчас же жениться на своей былой возлюбленной, выполнить данное ей еще до своей смерти обещание. Шочикетсаль считала это само собой разумеющимся и нетерпеливо ждала.

Однако вернувшийся с неба Топельцин вовсе не проявлял того пыла, который владел им в былое время.

Терпение у Шочикетсаль истощалось. Неужели небо, где он провел так много времени, разъединило их?

Мотылек была земной женщиной, в жилах которой текла неукротимая дикая кровь. Небо жрецов с их сказками было для нее чуждым и недосягаемым. Не в эти сказки полагалось верить. А вот богиня Эра, не умеющая скрыть своих чувств к Топельцину, это была уже не сказка, а сама жизнь, близкая и понятная. Шочикетсаль, как женщина, видела в ней соперницу.

И Мотылек возненавидела богиню Эру, была готова разорвать ее когтями.

Шочикетсаль, кипя ревностью и негодованием, решилась наконец на прямое объяснение с Кетсалькоатлем. Она хотела знать, почему тот не берет ее себе в жены.

Шочикетсаль застала Кетсалькоатля в зале с коврами из птичьих перьев. Он только что отпустил своих учеников.

Увидев Мотылька, он улыбнулся, встал со шкуры ягуара и сделал несколько шагов ей навстречу.

Сердце замерло у Мотылька, кровь бросилась в лицо, голос перехватило, но она все-таки робко вымолвила:

— Позволит ли великий бог Кетсалькоатль называть себя, как прежде, Топельцином?

— Мотыльку? Ну конечно, — ласково сказал белый бог и протянул к ней руки, как тогда, в сельве.

— Разве Топельцин не видит, что счастье вернуло его Мотыльку былой цвет волос?

— Топельцин рад, что видит Мотылька прежней.

— Но почему он сам не прежний?

— О чем говорит Мотылек?

— Почему Топельцин не показывает Мотыльку звезд на небе? Почему не прикасается губами к ее коже, чтобы радость волной пробежала по всему ее телу?

— Если бы Топельцин считал себя вправе так поступить! Если бы он мог! — с горечью воскликнул белый бог.

— Разве Топельцин, или бог Кетсалькоатль, не имеет права на все, чего только пожелает?

— Пусть прекрасная Мотылек простит гостя неба, что он только сейчас решается рассказать ей все о себе.

— Разве Мотылек с вершины пирамиды не возвестила народу всего, что можно было сказать о белом боге и его спутниках?

— Мотылек должна понять, что тот, кого она провозгласила вернувшимся ее возлюбленным, не может воспользоваться ее ласками, предназначенными другому, давно погибшему юноше.

Мотылек содрогнулась.

— Богиня Эра, подарившая Мотыльку былой цвет волос, — продолжал Кетсалькоатль, — давно настаивала, чтобы гость с неба рассказал Мотыльку всю правду, ибо она женщина и своей заботой о жизни может помочь и людям, и гостям неба.

Бешенство овладело Мотыльком. Она плохо понимала Кетсалькоатля. До ее сознания дошло лишь то, что он говорит по велению богини Эры и отказывается от любви Мотылька.

А Кетсалькоатль закончил:

— Гость с неба хорошо понимает Мотылька и ее жажду любви, потому что он и сам познал горе неразделенной любви.

Девушка уничтожающим взглядом смерила бога Кетсалькоатля:

— Бог Кетсалькоатль не может так говорить! Какой же он тогда бог!

— Сын Солнца вовсе не бог, — мягко сказал Кетсалькоатль, — и вовсе не твой когда-то погибший возлюбленный Топельцин. Сын Солнца лишь случайно похож на него чертами лица. Это нелегко объяснить Мотыльку. Она должна понять, что у людей Толлы и у тех, кто живет на далекой звезде Мар, откуда прилетели гости неба, одни и те же предки, происходящие с еще более далекой звезды, которая погибла в яркой вспышке. Остались только ее сыны, гостившие на Земле и Маре. И люди, и мариане (гости с неба), и фаэты (так звались обитатели погибшей Фаэны) — все они СЫНЫ СОЛНЦА. Людям Земли предстоят тяжкие испытания. Их братья по Солнцу, зная об этом, прилетели со звезды Мар, чтобы разделить с людьми их тяготы и научить тому, что достигнуто разумом другими сынами Солнца.

Мотылек не могла понять всего сказанного. Она была женщиной, отвергнутой женщиной. И только это она поняла. Не веря себе, она произнесла:

— Значит, Кетсалькоатль вовсе не Топельцин?

— Увы, нет. Потому гость неба и не может подарить Мотыльку радость любви, — грустно сказал Кетсалькоатль.

— Это неправда! — вскричала Шочикетсаль, гневно сверкнув глазами. — Просто жалкий Кетсалькоатль слепо выполняет волю белой богини, отрекаясь не только от былой любви, но даже и от собственного имени Топельцина!

Белый бог растерянно стоял посреди зала, с удивлением рассматривая разгневанную девушку Земли. Неужели он ошибся, рассчитывая найти ее поддержку ценой всей правды, пусть горькой для нее, но истинной?

Мотыльку вовсе не нужна была такая истина! Слова белого бога лишь подсказали ей план мести. Если ее отвергли, то виновники, богиня Эра и неверный Топельцин, горько поплатятся!..

Взбешенная Шочикетсаль выбежала из дворца и кинулась к ступеням пирамиды бога Ночи, чтобы найти там отца. Она была его тайной дочерью, ибо Великий Жрец, служа богам, в своей святости не мог иметь ни жены, ни детей. Конечно, все знали, что Шочикетсаль его дочь, но, чтобы сохранить видимость священной чистоты Великого Жреца, ее назвали тайной дочерью. Этим было сказано все, приличия соблюдены, и положение девушки обретало высоту, достойную ее тайного (хотя для всех к явного) отца.

… Змея Людей с плохо скрываемой радостью выслушал дочь, поведавшую ему о неслыханном оскорблении, нанесенном ей, женщине высшего положения в Толле. Ею пренебрег тот, кому она готова была отдать сердце не только в переносном, но и в прямом смысле, когда рвалась на пирамиду, чтобы лечь с ним рядом на жертвенный камень.

У Великого Жреца зрел план. Шочикетсаль готова объявить с вершины пирамиды, что так называемый Кетсалькоатль вовсе не бог и уж никак не Топельцин, а всего лишь ловкий обманщик. Он должен быть лишен власти, его безрассудные указы отменены, и в честь возвращения к истинным богам на жертвенных камнях будут вырваны сердца у всех белых бродяг, явившихся из сельвы, а также у всех их сообщников, призвавших их власть.

Взывая к истинным богам (в которых он не верил), Змея Людей приказал дочери во всем повиноваться ему и в нужный миг сказать с вершины пирамиды всю правду о ЛжеТопельцине.

Шочикетсаль с поникшей головой слушала хриплый голос жреца. Тот заметил, как передернулись у нее плечи.

Он замолчал и задумался.

Так ли просто получится то, что предложила ему дочь? Она женщина, ей важно лишь скорее разоблачить обманщика, оскорбившего ее чувства. У Великого Жреца цели должны быть более возвышенными и далекими, а пути их достижения самыми надежными.

Пока Змея Людей размышлял, его тайная дочь не могла найти себе места.

— Пусть Великий Жрец прикажет жрецам протрубить в морские раковины, пусть созовут они к подножию холма народ, — требовала она.

Змея с разверзнутой пастью на голове жреца качнулась, хриплый голое жреца снизился до шепота:

— В Мотыльке говори» сейчас только ярость женщины, выпустившей когти ягуара. Нельзя думать, что все обойдется гладко и хорошо, едва она произнесет свою свирепую речь. Ловкий Кетсалькоатль освободил множество рабов, которые теперь заполняют улицы Толлы. Им не захочется снова стать рабами. Ремесленники и художники заняты на новых постройках. Им выгодно закончить начатое, а не низвергать того, кто призвал их творить. Нечего говорить о возделывателях злаков. Они только и думают, что о новых полях, которые выжигают для них в сельве. Им тоже едва ли захочется верить разъяренной женщине.

— Что же хочет тайный отец Мотылька? Чтобы она простила смертельные оскорбления, чтобы позволила белому богу взять себе в жены бледную обманщицу, которую все считают богиней?

— Пусть не кипит Мотылек огненной рекой, пусть помнит, что она тайная дочь Великого Жреца Змеи Людей. Лжебог Кетсалькоатль, святотатственно запретивший древние священные обряды, должен быть свергнут и распластан на жертвенном камне. Боги, желая наказать кого-либо, лишают его рассудка. Так они поступили и с белыми обманщиками. Потеряв от вкуса власти всякий разум, они отменили войны, заставили отважных заслуженных воинов трудиться, как презренных рабов. В этом и заключена гибель лжебогов. Город Толла стал беззащитным. Змея Людей никому не доверит того, что сможет сделать только он сам. По тайным тропкам пройдет он сквозь сельву и найдет кочующих варваров, никогда не строящих домов, а перевозящих свои жилища с места на место. Для них набеги на каменные города — дело удали, дома и храмы — презрение, смерть врагов — радость, гибель соратников — честь. Змея Людей приведет в безоружную Толлу северных дикарей. Пусть они разграбят город камней, убьют горожан и даже воинов, которые успеют схватиться за брошенное оружие. Неприкосновенными останутся лишь пирамиды храмов, где снова в усладу богам польется кровь человеческих жертв, которая искупит все несчастья народа Толлы.

Мотылек содрогнулась:

— Великий Жрец хочет, чтобы северные варвары разграбили город, убили мужчин, женщин, детей?

— Великий Жрец договорится с вождем варваров, чтобы всех пленных из прежних рабов передали бы жрецам для принесения их в жертву богам. В их числе окажутся и белые бродяги. Тайная дочь Великого Жреца будет отомщена.

Отец заметил мрачный огонь в глазах Шочикетсаль и нахмурился:

— Жрецы станут охранять тайную дочь Змеи Людей. Белым бродягам из дворца владыки, где они почивают на коврах из птичьих перьев, не дотянуться сюда. Когда падет город Толла и запылают дома горожан, жрецы звуками морских раковин созовут на площадь и варваров-победителей, и побежденных людей Толлы. Вот тогда Шочикетсаль скажет всю правду о Кетсалькоатле. Все статуи его будут разбиты, имя его будет стерто со всех памятников, которые ныне спешат ему соорудить.

— Кровь, — сказала Мотылек.

— Кровь солена на вкус и горяча, когда стекает с сердца. Она пьянит, как пульке, и она искупает все. Этими вот руками Великий Жрец за свою долгую жизнь служения богам вырвал из груди жертв и бросил на золотое блюдо больше сердец, чем бьется сейчас у всех жителей города Толлы.

Мотылек слушала с поникшей головой.

— Змея Людей уйдет под покровом ночи, — сказал ее отец. — Жрецы будут охранять его дочь, и горе ей, если она не дождется отца. Ее сердце ляжет первым на тоскующее по крови нетускнеющее блюдо.

Краска залила смуглое лицо Мотылька.

— Шочикетсаль сама просила в свое время сделать это! — с вызовом и презрением бросила она.

— Богам угодна даже поздняя жертва, — с загадочным ехидством сказал Змея Людей и скрылся в тайниках храма.

Подземный ход должен был вывести его прямо в сельву. Перед путешествием ему пришлось впервые за много лет отмочить свои спекшиеся волосы. Это было трудно, потому что кровь, смешанная с соком аки, предохранявшим ее от разложения, стала каменной. Но все же в конце концов искусно сделанная змея исчезла с его головы. Никто не должен был узнать жреца.

Мотылек вымеряла шагами площадку для наблюдения звезд.

Перед нею расстилался город Толла. Прямые, как лучи солнца, улицы. Великолепные ступенчатые пирамиды в центре зеленых прямоугольников. Роскошные каменные дворцы внизу. Извилистая синяя змея реки, словно улегшейся меж строений города. А вдали зеленый простор непроходимой сельвы.

Может быть, по ней уже крадется одному ему известными тропами Великий Жрец, чтобы оружием варваров вернуть силу поверженным богам и помочь оскорбленной женщине жестоко отомстить белому бородатому пришельцу и его бледной подруге, не сводящей с него влюбленных глаз.

При одной мысли об этом Шочикетсаль содрогнулась. Сейчас она готова была в самых страстных и гневных словах разоблачить ЛжеТопельцина, отдать его на растерзание толпе, бросить на жертвенный камень…

Но сможет ли она это сделать, когда внизу, среди дымящихся развалин, в дикой оргии будут неистовствовать дикари?

Глава третья


ОГОНЬ НЕБЕСНОЙ ЧАШИ

Исступленное улюлюканье, вопли боли и ужаса, стоны умирающих, топот сотен ног, стук оружия, визг женщин, плач детей — все это смешалось в дикую какофонию.

Трупы убитых и тела раненых завалили улицы. Размалеванные краской воины перебирались через эти жуткие препятствия, пиная ногами мертвых, приканчивая копьями еще живых.

Они врывались в дома, громя все внутри, поджигая мебель и дорогие циновки, разбивая бесценные статуи. Горожан, пытавшихся спастись в дальних комнатах, запирали там, а в окна забрасывали горящие факелы.

Никто в Толле не оказал северным кочевникам сопротивления. Город был захвачен врасплох, разграблен, подожжен.

Дым пожарищ стелился у подножия пирамид. А сверху, из портиков храма, бесстрастно взирали жрецы. Их пышные головные уборы сверкали на солнце.

Наконец с высокой пирамиды главного храма пронзительно заревели морские раковины.

Подвывая и приплясывая, победители стали остриями копий сгонять окровавленных мужчин и рыдающих полураздетых женщин на площадь.

Бывшие рабы и их недавние господа, избитые и жалкие, все с веревками на шеях, задыхаясь от дыма, смотрели вверх.

По замыслу Великого Жреца, сейчас перед ними должна была в сиянии солнца предстать Шочикетсаль назвав истинного виновника всех несчастий Толлы. Змея Людей еще до ухода к варварам подготовил ей речь.

Змея Людей приказал жрецам привести Мотылька.

Испуганные жрецы пали ниц. Его дочь исчезла в разгар набега варваров. Может быть, она рискнула спуститься по крутому откосу пирамиды. Возможно, она разбилась или дикари приняли ее за обычную горожанку, что еще хуже.

Змея Людей в бешенстве приказал распластать на камне двух жрецов, охранявших Мотылька, и сам после долгого перерыва с наслаждением погрузил им под ребра нож из обсидиана, вырвав их неверные сердца.

Это были первые жертвоприношения, которые должны были вернуть Толле прощение богов и былое процветание.

Но пока что руины города дымились в толпа горожан ждала внизу приговора или искупления.

И тогда речь произнес сам Змея Людей:

— Горе людям Толлы, горе? Лжебоги усыпили их, чтобы не было сопротивления набегу, и теперь, справедливо побежденные, люди должны вернуться к истинным богам. Милость богов будет тем щедрее, чем скорее пленные, переданные жрецам великодушными победителями, будут принесены в жертву по давнему закону предков.

Стон прошел по толпе. Никто не знал, поднимется ли он с веревкой на шее по ступенькам пирамиды или дождется милости богов.

— Смерть ЛжеТопельцину, обманувшему и людей Толлы, и доверчивую девушку Шочикетсаль, — хриплым голосом кричал Великий Жрец. — Жертвенный камень — Кетсалькоатлю. Пусть будет уничтожен и он сам, и все его мерзкие изображения, святотатственно выбитые на камне. На штурм дворца владыки, на штурм вместе с победителями!

Вовремя предупрежденные обитатели дворца владыки успели укрыться за крепкими запорами.

Мотылек была дочерью своего народа. Нежная преданность, доставшаяся ей от матери, вдовы нукера — военачальника, — приглянувшейся жрецу, и не терпящий препятствий бешеный нрав отца всегда противоборствовали в ней. После гибели Топельцина Мотылек, безутешная в горе и безмерная в гордыне, отреклась от радостей жизни, решив стать жрицей. И вдруг все переменилось:

Топельцин вернулся, но отверг ее.

Когда она металась по площадке, смотря с вершины пирамиды на звезды и зловещую черную сельву, противоречивые начала попеременно брали в ней верх. Но к восходу солнца любовь все же восторжествовала над ненавистью.

«Во что бы то ни стало предупредить Топельцина!» — решила она.

Однако жрецы-стражи неотступно следили за ней.

Прошли томительные дни и столь же томительные ночи, в течение которых Мотылек не знала сна. Не спали и бдительные стражи. И только когда первые отряды дикарей ворвались в город, стражи отвлеклись видом начавшейся бойни. Мотылек бросилась к откосу пирамиды, но жрец вцепился в нее. Тогда девушка ринулась вниз вместе с ним. Они катились по крутой гладкой стене. Жрец оказался внизу, и это спасло жизнь Мотыльку.

Придя в себя, она вскочила, перепачканная кровью погибшего жреца, и побежала к дворцовой двери.

В первом же зале она наткнулась на величественного Гремучего Змея, спешившего узнать, что за шум снаружи. Мотылек сказала ему о набеге. Старый вождь снял со стены боевой топор и, ударив в звонкое блюдо, дал сигнал тревоги.

Появились шестеро его сыновей и заперли двери дворца на все засовы.

Гремучий Змей с сыновьями, все с боевыми топорами, и рыжебородый бог-великан с Карой Яр стояли наготове, прислушиваясь к воплям дикарей, завершавших погром.

— Топельцин, — говорила Мотылек, упав к ногам Инко Тихого, — пусть примет Мотылек смерть от рук бога, в котором усомнилась, предав его. Но она всего лишь земная женщина, разум которой затмила отвергнутая любовь. Она не могла примириться в своей гордыне с тем, что богиня Эра счастливее ее.

— Несчастное дитя Земли, — поднял ее Инко Тихий. — Не измерить ответственности того, кто идет с Миссией Разума к младшим братьям, совсем не зная их.

Мотылек не поняла марианина. Она лишь любовалась его лицом, лицом своего возлюбленного, которому снова грозила смертельная опасность.

Штурм дворца начался ударами тарана в дверь. Хитрый жрец подсказал варварам воспользоваться недоделанной каменной стелой с изображением Кетсалькоатля.

Сотни ловких и сильных рук держали веревки, на которых раскачивалась каменная громада, при каждом взмахе круша дверь.

— Ужель мариане станут убивать себе подобных? — в ужасе спросила брата Ива Тихая.

Инко Тихий отрицательно покачал головой.

— Я буду подле тебя, — шепнула подошедшая Эра Луа.

— Я предупреждал, — мрачно изрек, отходя от них, Нот Кри. — Надобно, чтобы гнев людей был обращен на им подобных. Должно дать им понять, что мы, пришельцы, существа не только высшего умственного развития, но и иного животного вида.

— Едва ли штурмующие поймут это, — заметила Эра Луа.

Инко Тихий молчал, с глубокой жалостью смотря на снова распростершуюся у его ног земную девушку. Ясно, что он допустил на Земле роковую ошибку. Но какую?

Дверь наконец рухнула. Дикари ринулись во дворец, но первые из них пали от боевых топоров Гремучего Змея и его сыновей.

Ива вскрикнула и схватила брата за руку, чтобы оттащить от места схватки.

О Топельцин! — зашептала Мотылек, вставая — Ведь тебе известна тайна подземного хода. Бежим!

И Мотылек испытующе смотрела на Кетсалькоатля. Если он покажет сейчас тайный ход, то он — Топельцин! Но Кетсалькоатль печально покачал головой:

— Пришелец со звезды Мар не может знать того, что знал погибший возлюбленный Мотылька.

— Так ты не Топельцин? — отшатнулась Мотылек.




Дверь наконец рухнула. Дикари ринулись во дворец

… Первым из защитников замертво рухнул на пол старый вождь Гремучий Змей. Десятки размалеванных воинов с устрашающим воинственным кличем потрясали в воздухе топорами.

Шесть сыновей Гремучего Змея крушили противников, среди которых узнавали своих же бывших воинов, присоединившихся к врагам.

Вступила в бой и Кара Яр.

Холодная и расчетливая, она вышла вперед, ничем не защищенная, стройная, хрупкая. В руках ее был парализующий пистолет.

Один за другим ворвавшиеся воины падали на пол. Гиго Гант стал вышвыривать бесчувственные тела за дверь. Они не сразу придут в себя, их посчитают за убитых.

Просвистевшее копье вонзилось в плечо Гиго Ганту. Он с яростью выдернул его, обливаясь кровью. Эра Луа бросилась к нему оказать первую помощь.

Кара Яр сдерживала рвущуюся в проем двери толпу, поражая лучом оказавшихся в первом ряду.

Скоро пол был усеян недвижными телами. Кроме парализованных варваров, здесь же лежали и павшие рядом с отцом все шесть сыновей Гремучего Змея.

— Кто бы ни был тот, кого назвали Кетсалькоатлем, а несчастная Мотылек своим Топельцином, пусть он вместе с друзьями идет следом за мной. Я покажу тайный ход — путь к спасению, — звала Мотылек.

Инко Тихий предложил отступать. Мариане двинулись по комнатам дворца.

Кара Яр шла последней, отражая натиск осмелевших варваров. Они, прячась один за другого, успели заметить, что невидимое копье белокожей женщины не пробивает насквозь. И защититься можно телом павшего ранее, как щитом

Прикрываясь бесчувственными соратниками, они на корточках, подобные диковинным животным, двигались следом за пришельцами.

Подземный ход вел в сельву из внутреннего дворика. Но он имел ответвление, известное не только Мотыльку, но и Змее Людей. Лукавый жрец, который сам недавно пользовался этим ходом, рассчитал, что дочь непременно поведет сюда пришельца, и устроил там засаду.

Первыми к тайному ходу подошли Инко Тихий и Мотылек.

— Надо обладать безмерной силой, чтобы отвалить этот камень, — сказала она, указывая на плиту с великолепной резьбой.

Ива Тихая беспомощно взглянула на Гиго Ганта с окровавленным плечом. Только он мог бы справиться с этим.

Открыть плиту взялся Кетсалькоатль. Он сразу разгадал рычажное устройство с противовесами. Плиту нужно было не поднять, а вдавить внутрь, после чего она легко уходила в сторону, открывая проем. Нот Кри помогал ему.

Снова Мотылек усомнилась, не Топельцин ли все-таки это? Оказывается, он знает тайну плиты!

Когда мариане стали один за другим спрыгивать вниз, они обнаружили засаду.

Змея Людей метнулся из тьмы и привычным ударом вонзил обсидиановый нож в грудь Мотылька.

— Все-таки ты Топельцин! — прошептала Мотылек, улыбнувшись последний раз в жизни.

Инко Тихий подхватил ее, когда жрец направил свой второй удар в его старый шрам под сердцем. Но чья-то рука отвела нож.

— Кетсалькоатля — только Пьяной Блохе! — крикнул стоявший рядом со жрецом человек. Он замахнулся на Инко Тихого боевым мечом, но не обрушивал его.

Ива схватила брата за руку и повлекла его в глубину хода, куда уже скрылся Нот Кри. Эра Луа помогала шатающемуся Гиго Ганту бежать за ними.

Кара Яр хотела сразить парализующим лучом Чичкалана, но, взглянув ему в глаза, все поняла и тоже исчезла в темноте. Змея Людей, страшась оружия белой женщины, прятался за спину Чичкалана и, коля его острием ножа, кричал:

— Вперед! В погоню!

Но Чичкалан медлил.

Сверху в тайный ход спрыгивали подоспевшие варвары, штурмовавшие дворец. Среди них были и те, кто пришел в себя после парализующего действия пистолета Кары Яр. Заметив их, жрец закричал:

— Лжебоги не умеют убивать? Они беспомощны!

А Чичкалан орал:

— Пьяной Блохе не страшны невидимые копья. Только трезвые падают от них. Вперед, за мной!

Крича это, Чичкалан загораживал собой ход, освещая путь факелом не только себе, но и беглецам.

Наконец впереди показалось светлое пятно выхода. Факел Чичкалана стал ненужным, и он бросил его назад, прямо под ноги жрецу. Тот взвыл от боли.

Мариане выбежали в сельву. Но куда идти дальше? Где найти корабль?

— Пусть белокожие обманщики только попробуют бежать на заходящее солнце. Пьяная Блоха тотчас догонит их! — доносился из-под земли угрожающий голос Чичкалана.

Инко Тихий понял скрытый смысл его слов и, увидев в сельве тропку, идущую как раз на заход солнца, выбрал ее.

Только мариане, тренированные в беге без дыхания в родной пустыне, могли так быстро бежать среди сплетения корней и лиан.

Преследователи отстали, не понимая, откуда у пришельцев столько сил. Некоторые подумывали: не боги ли все-таки они?

Тропа вывела прямо на поляну с кораблем «Поиск».

— Скорее на корабль! — кричал Нот Кри. — Ни одного мгновения не задерживаться больше на этой планете дикости и безумия. На Мар! На Мар!

— Нет, — отрезал Инко Тихий. — Наша Миссия еще не закончена. Мы только узнали, как не следовало ее выполнять.

— Здесь, на опушке, я уложу всех, — предложила Кара Яр.

— Нет, — возразил Инко Тихий. — Нужно, чтобы сначала они услышали нечто важное для себя.

Нот Кри пожал плечами и стал взбираться по наружной лесенке к входному люку.

Все двинулись за ним.

Когда последней взбиралась Кара Яр, на поляну выбежали дикари. Просвистевшее копье отскочило от металлической обшивки корабля.

— Это Огненная Чаша! — кричал Чичкалан. — Пьяная Блоха не раз бывал в ней. Если Змея Людей пойдет следом. Пьяная Блоха покажет ему тайный ход в Огненную Чашу, который не закрывается изнутри.

Инко Тихий появился в иллюминаторе:

— Пусть опомнятся люди Земли! Кого они хотят уничтожить и чего этим достигнуть? Вернуть жрецам право убивать на жертвенных камнях людей? Держать всех остальных в страхе и невежестве? Изгнать с Земли тех, кто стремился открыть им знание и справедливость? Хотят ли они, чтобы безумие переходило из поколения в поколение и даже далекие потомки по-прежнему убивали бы друг друга ради наживы, из гнева, из расчета, чтобы навязать свою волю более слабым, покорить их? Пришельцы призваны были открыть глаза своим братьям по разуму. Они вынуждены лететь, но они вернутся. ОНИ ВЕРНУТСЯ!

Град копий, направленных в иллюминатор, был ответом на слова разума.

— Захватить их живьем, распластать на жертвенных камнях! — в исступлении вопил жрец Змея Людей.

— Сюда, сюда, — звал его Чичкалан. — В Огненную Чашу! Они не умеют убивать. Все они будут в руках Змеи Людей.

Вместе с жрецом он находился за опорными лапами корабля, как раз под дюзами двигателей, откуда вылетали раскаленные газы. Змея Людей полез в указанное ему, покрытое копотью жерло «тайного хода».

Чичкалан ловко вскочил на нижнюю ступеньку лесенки и повис на ней.

Ни Инко Тихий, ни раненый Гиго Гант, севший за пульт управления, не знали, что происходит у дюз, иначе они никогда не включили бы двигатели.

Раздался гром без дождя, черные тучи не в небе, а по лужайке поползли на сельву, к великому ужасу оставшихся.

Огненный столб уперся в землю, где только что стоял Змея Людей, и начал расти, поднимая на себе Огненную Чашу, на которой, беспомощно болтая ногами, висела человеческая фигурка.

— Это боги! — в ужасе закричали упавшие ниц дикари.

— И они обещали вернуться, — отозвались другие.

Глава четвертая


СЫНЫ СОЛНЦА

Я, Инко Тихий, руководитель Миссии Разума мариан на Земле, назвавший себя Топельцином и прозванный людьми Кетсалькоатлем, возобновляю свой рассказ после завершения первой горестной экспедиции.

Как всегда, мы разошлись с Нотом Кри в оценке всего случившегося.

Нот Кри объяснял нашу неудачу зловредной сущностью людей, которые произошли не от попавших на Землю фаэтов, очевидно вымерших здесь, а от фаэтообразных чудовищ, унаследовав от них тупость ума, жестокость и стремление убивать.

Однако если вспомнить участь фаэтов на Фаэне, уничтоживших собственную планету, чтобы победить враждебный лагерь, то можно предположить, что потомки фаэтов вполне могли унаследовать такие способности от своих предков с Фаэны.

Самым главным для меня было осознать, в чем же заключалась наша ошибка в общении с людьми, как и где ее исправить?

Во время старта «Поиска» Кара Яр заметила, что на наружной лесенке повис человек.

Опустившись на ближайшую поляну в той же сельве, мы открыли входной люк и втащили в него потерявшего сознание Чичкалана. Он не упал только потому, что мускулы свела судорога и руки его не разжимались.

Нам стоило больших трудов с помощью Эры Луа, применившей нужные лекарства, отодрать от скоб его руки.

Когда корабль снова поднялся, Чичкалан пришел в себя.

— Пульке, — попросил он. — Не пристало Пьяной Блохе попасть на небо трезвым.

Я объяснил, что мы еще не выполнили своего долга на Земле и спустимся снова, чтобы установить связи с иным народом, который рассчитываем найти по другую сторону океана, с племенем белокожих бородачей, к которому принадлежала мать Топельцина.

— Значит, все, кто взлетает к небу, уже вдребезги пьяны, — решил Чичкалан.

— Иначе кто бы придумал лететь за океан к рыжебородым. Чичкалан может пригодиться там, где он побывал в плену у, людей побережья, именующих себя кагарачами, изучив их язык. Он сразу вспомнит все их слова, если ему дать еще выпить.

— Как же остался жив Пьяная Блоха? — спросила Ива, поднося нашему другу возбуждающего питья. — Разве у кагарачей нет жертвенных камней?

— Приморские люди еще дикие и глупые. — Чичкалан презрительно скривил губы. — Они не умеют строить ни пирамид, ни городов и даже не играют в мяч. Они живут на берегу моря и ловят морских животных, называя их рыбами, а также «бегающее мясо» в лесу, не помню, как они его называют. Не зная истинных богов, поклоняются великому вождю всех лесных зверей — ягуару. И у них нет пульке. Но кагарачи не боятся ни моря, ни леса. Если их не трогать, они безобидны.

Мы с интересом слушали болтовню Чичкалана, стараясь представить себе еще одну народность Земли.

Нот Кри стал убеждать меня:

— Раз приморские жители ловят живые существа, обитающие в море и в лесу, чтобы убить и съесть их, то они ничем не лучше людей Толлы с их жертвенными камнями. Вот если бы мы нашли расу разумных, подлинно близкую марианам по заложенным в ней наследственным чертам характера, тогда с нею был бы смысл установить контакт. А сейчас, поскольку такой надежды нет, надо лететь обратно на Мар, чтобы предоставить свой корабль «Поиск» для экспедиции на Луа, дабы взрывами распада изменить ее орбиту и предотвратить столкновение планет. Наша Миссия выполнена, раз мы установили, что на Земле обитает раса разумных, которую надо спасти.

— Ты говоришь сердечно. Нот Кри, — сказала Кара Яр — Ты не ставишь спасение людей в зависимость от их родства с фаэтами, но все же ты не прав. Мы не сумели передать людям знаний, не смогли помочь им изменить их общественное устройство на более справедливое.

Это было верно. Мы ничего не добились. Очевидно, нельзя навязать людям доброту и миролюбие с помощью ложных богов, ибо нельзя строить добро на лжи!

Расстояние, которое Чичкалан после плена преодолевал в течение года, «Поиск» пролетел раньше, чем солнце успело зайти за горизонт.

Мы увидели в сумерках на берегу моря огни поселения и опустились неподалеку в горах, осветив ярким лучом место посадки среди скал.

Голые утесы, черные и рыжие, без всякой растительности, чем-то напоминали нам родной Мар. Здесь, на недоступной высоте, мы пробыли ровно столько, чтобы с помощью Чичкалана научиться говорить на языке кагарачей.

Чичкалан разведал внизу сельву и нашел жилище охотника, одиноко жившего с семьей.

У меня созрел план действий, который Чичкалан испуганно отверг, а все остальные не одобрили. Однако я решил поступить именно так, вопреки общему мнению. Эра Луа вызвалась идти со мной.

Взяв с собой предметы, которые могли бы заинтересовать первобытного охотника и его семью, — металлические ножи, острия, годные для копий, яркие безделушки, мы с Эрой подкрались к жилищу, сложенному из больших листьев.

Мы положили на пороге хижины наши приношения, а сами легли на землю около тлеющих головешек потухшего костра и беспечно уснули. Мы не притворялись, мы не хотели лжи.

Гиго Гант еще не оправился от раны. Ива осталась с ним в корабле, а Кара Яр с Чичкаланом и Нотом Кри издали наблюдали за нашим безумным поступком. Парализующие пистолеты на большом расстоянии были бесполезны.

Я проснулся от укола в горло. Открыв глаза, я увидел золотокожего мужчину с накинутой на плечи шкурой и маленьким ярким перышком в спутанных седеющих волосах. Он приставил к моему горлу каменное острие копья.

Я улыбнулся ему, зевнул и повернулся на бок. Сквозь полусомкнутые веки я увидел прекрасную девушку с огненными волосами в одеянии из шкуры ягуара. Она стояла с занесенным копьем над спящей Эрой Луа. Они могли бы уже убить нас, если бы хотели. Мой расчет на этот раз был верен.

Люди примитивные, воспитанные на жестокостях каждодневной борьбы и убийств животных, они лишали их жизни из необходимости, для пропитания, а не ради самого процесса убийства. Они, конечно, не раз сражались и с себе подобными, но лишь защищая свой домашний очаг. И вдруг они увидели перед порогом своей хижины двух безоружных белокожих незнакомцев, ничем не угрожавших им, а мирно спавших у потухшего костра, к тому же положивших на порог их хижины бесценные сокровища. Было над чем задуматься и удержать копья.

Целый выводок ребятишек высыпал из хижины. Они накинулись на блестящие вещицы, приведшие их в неистовый восторг.

Я все еще чувствовал наконечник копья на шее. Раздраженным движением спящего я отвел копье в сторону и сел.

Дикарь отскочил, не зная, что я буду делать дальше. Пристальным взглядом черных глаз он следил за каждым моим движением.

Я улыбнулся и пожелал ему счастливой охоты.

Услышав родную речь, охотник растерялся.

Эра Луа тоже села и протянула угрожавшей ей копьем девушке красивое ожерелье из марианских камней, которое сняла со своей шеи.

Возможно, когда-нибудь на Земле люди высоких цивилизаций, идя к своим младшим братьям, рискнут так же найти прямой путь к простодушным диким сердцам, как это сделали мы с Эрой Луа. Я был бы счастлив, если бы это когда-нибудь повторилось1.


1Именно так поступил в XIX веке русский путешественник Миклухо-Маклай, сразу став другом папуасов.

Детишки вырывали друг у друга волшебные кругляшки, дивясь, что видят в них кого-то живого, хотя за вещицами никого не было. Охотник нахмурился, прикрикнул на них, отнял прежде всего ножи и острия для копий, принявшись их рассматривать сам с тем же радостным удивлением, с каким только что смотрели на них дети. Потом он попробовал пальцем отточенные лезвия, покачал головой и вдруг, выдернув из волос яркое перышко, протянул его мне.

Девушка в шкуре ягуара, оттенявшей ее красоту, такая же стройная, как и стоящая рядом с ней Эра Луа, примеряла новое ожерелье. Улыбка сделала ее лицо мягче и миловиднее, несмотря на резко очерченные скулы. Вдруг рыжая девушка бросилась в сельву. Через мгновение оттуда послышалось рычание, шум и крики.

Охотник и мы с Эрой поспешили на помощь. Выяснилось следующее. Охотница хотела сорвать для Эры Луа диковинный цветок и, взволнованная встречей с чужеземцами и их подарками, забыла обычную осторожность. Притаившийся ягуар прыгнул на нее с дерева — она лишь успела крикнуть — и подмял под себя.

Но рядом, в чаще, с не меньшим искусством, чем ягуар, притаились Кара Яр с Чичкаланом. Пока землянин замер в священном трепете перед вождем зверей, Кара Яр с чисто марианской реакцией прыгнула к зверю и поразила его лучом пистолета.

Пятнистый хищник неподвижно лежал на своей жертве, и его пестрая шкура сливалась с ее одеянием.

Кара Яр, зная, что зверь парализован, ухватила его за задние лапы и оттащила в сторону. Девушка удивленно взглянула на нее и, вскочив, прикончила ягуара ударом копья в сердце. Потом гордо встала ногой на поверженного зверя, опираясь на копье, презрительно глядя на Чичкалана и настороженно — на Кару Яр.

— Гостья кагарачей рада была помочь смелой охотнице, — сказала на местном наречии Кара Яр.

— Жизнь Имы принадлежит чужеземке, ухватившей свирепого вождя сельвы за лапы, — с достоинством ответила та, срывая с лианы яркий цветок и поднося его Каре Яр.

Кара Яр протянула ей пистолет.

— Это невидимое копье, — сказала она. — Оно не убивает, а усыпляет.

— Спящий ягуар лучше прыгающего, — заметил Чичкалан.

Дочь передала пистолет отцу. Тот внимательно рассмотрел его, потом почтительно взглянул на всех нас, пришельцев.

— Хигучак, лесной охотник, — не без гордости сказал он. — У него ничего нет, кроме жизни. Но она принадлежит пришельцам, которые имели невидимое копье, но не бросили его ни в Хигучака, ни в Иму, ни в детей или старуху. В лесу нет ничего выше дружбы. Пусть пришельцы примут ее от охотника лесов и его дочери.

Так начались наши новые отношения с людьми.

У Имы было восемь иди девять младших братьев и сестер. Это были веселые и жизнерадостные существа, необычайно любознательные и беззастенчивые. Они интересовались всем: и нашими лицами, которые ощупывали, удивленно теребя мою бороду, взбираясь ко мне на колени, и нашей одеждой, и нашим снаряжением.

Самой робкой оказалась мать Имы и всех этих ребятишек, худая и сгорбленная, седая скуластая женщина.

Хигучак относился к ней презрительно, грубо покрикивал, никогда не называя по имени — Киченой, а лишь старухой.

Мы рассказали своим новым друзьям, что мы — сыны Солнца, что мы прилетели с одной из звезд, чтобы дружить с людьми, своими братьями. Нам ничего не надо от них, но сами мы готовы им помочь во всем.

Хигучак слушал нас с неподдельным изумлением, и только сверкавшие на солнце ножи, одним из которых воспользовалась Кичена, чтобы снять шкуру с убитого ягуара, убеждали охотника в том, что все, что он видит и слышит, происходит наяву.

Для нас теперь было ясно, что не все люди похожи на жреца Змею Людей и ему подобных.

Мои надежды найти контакт и взаимопонимание начинали сбываться.

Мы привезли с Мара семена кукурузы, которые быстро всходили на щедрой почве планеты.

Первые посевы кукурузы были сделаны Хигучаком и его женой, которой потом пришлось выхаживать ростки более заботливо, чем собственных детей. Надо было видеть радость новых земледельцев, когда они сняли со своего первого поля первый урожай и, никого не убивая, накормили ребятишек вкусными и сытными зернами.

Климат Земли был поистине волшебным. Урожай, который удавалось снимать в оазисах Мара один раз за цикл, вдвое более долгий, чем земной год, здесь, на Земле, за тот же год снимался три-четыре раза!

Очень скоро Хигучак понял, что возделывание земли и собирание зерен кукурузы намного выгоднее и надежнее, чем охота в лесу с ее опасностями и неверной удачей.

Теперь семья Хигучака перестала голодать.

Охотник ушел из своего племени, поссорившись с вождем, но встреча с нами заставила его пойти в селение к своему недругу и рассказать о нас. Лесной охотник был вспыльчив, но незлопамятен. Таким же оказался и вождь племени, с интересом отведавший принесенных Хигучаком зерен. Основной пищей кагарачам служили рыбы.

Акулий Зуб (вождь племени кагарачей) передал через Хигучака приглашение сынам Солнца посетить селение рыбаков, и мы, нагруженные подарками и запасом семян кукурузы, отправились к побережью. Нот Кри вызвался заменить Иву, чтобы ухаживать за больным Гиго Гантом.

Никогда не забыть нам того впечатления, которое произвело на нас море.

Впервые море открылось нам с гор, и мы замерли от восхищения. Беспредельная искристая равнина сверкала в солнечных лучах, синяя, как здешнее небо.

Потом мы видели море и серым, как тучи, несущиеся над ним, и зеленым, как сельва, и зловеще черным перед грозой или в шторм. Ветер то покрывал его серебристой чешуей, то чертил на нем пенные полосы от бегущих волн. Сверху волны представлялись рябью, напоминая марианскую пустыню, застывшую после песчаной бури. Но здесь все двигалось и дышало свежестью.

Поражал и неимоверно далекий горизонт, теряющийся в зыбком мареве.

С берега море казалось уже иным. Горизонт был четким. Завораживали волны, мерно вздымавшиеся вдали пенными гребнями или разбивающиеся о камни у ног.

Рыбаки, смуглые и мускулистые, в набедренных повязках и плащах из кожи крупных и хищных рыб — акул, встретили нас с суровой приветливостью и неподдельным интересом.

Тканей у них не было. Они еще не знали хлопка, который люди Толлы умудрялись выращивать самых разных цветов.

Каждый из кагарачей попробовал зерна кукурузы — разжевывал их, закатывал глаза и чмокал губами.

Однако не все рыбаки пожелали сменить рыбную ловлю на выращивание «волшебных зерен».

Нашлось лишь несколько семей, решивших стать, подобно Хигучаку, земледельцами. Для них нужно было расчистить в сельве поля.

Мы уже знали, как это делают люди Толлы, и помогали вчерашним рыбакам выжигать в лесу поляны.

Дым поднимался над сельвой. Он ел глаза и был горек на губах, как и труд, который предстояло вложить в освобождаемые поля.

Ночью над подожженными джунглями поднималось пламя, сливаясь в зарево, словно предвещавшее восход нового солнца людей Земли.

Вместе с Эрой Луа я смотрел на это зарево и ощущал непередаваемое волнение. Я думал о будущем.

Эра Луа, касаясь меня плечом, тоже была взволнована, но, может быть, совсем по-другому.

Но оба мы (что мне, звездоведу, было совсем непростительно!) не вглядывались в раскинувшиеся над нами звезды, не старались разглядеть среди них ту, которая уже начинала разгораться, увеличиваясь в яркости, знаменуя тем трагическое сближение двух планет, которое должны были предотвратить старшие братья людей по разуму, мариане.

Глава пятая


ПЕРВЫЙ ИНКА

Итак, Хронику Миссии Разума продолжит уже не Инко Тихий — Кетсалькоатль, а Кон-Тики, то есть Солнечный Тики, так называют теперь меня. Слово же «инка»

— так произносили здесь люди мое имя — в знак уважения к сынам Солнца стало означать «человек», а «первый инка» — первый человек общины.

За то время, пока я не притрагивался к рукописи, сделано было очень много.

Общение с людьми теперь было иным. Не страх перед лжебогами, не подчинение их воле вопреки сложившимся привычкам, а пример достойного поведения, щедрый результат совместного труда — вот что оказалось сильнее по своему воздействию, чем первый наш опыт в несчастной Толле.

Цивилизация инков развилась, а вернее, возникла при нас взрывоподобно. Люди, прежде строившие шалаши из листьев, воздвигали теперь в Городе Солнца (Каласасаве) прекрасные каменные здания, какие могли бы украсить Толлу. Не строили они лишь ступенчатых жертвенных пирамид…

Однако не только мариане учили людей, кое-что и пришельцам пришлось позаимствовать у земян.

На Маре нет водных просторов. Рыбачьи плоты из легчайших стволов с веслами, удлинявшими руки, поразили нашего инженера Гиго Ганта. Он заметил, что гребцам приходилось бороться с ветром, задумал использовать движение воздуха и… изобрел парус, решив передать его людям вместе с марианским колесом.

— Должно знать, — восстал Нот Кри, — что человек останется человеком, от кого бы он ни происходил — от фаэтов или от фаэтообразных земных зверей, только в том случае, ежели будет постоянно нагружать важнейшие мускулы тела. Колесо принесет несчастье людям, ибо они создадут в будущих поколениях катящиеся экипажи, разучатся ходить и в конце концов выродятся. По той же причине не нужен им и парус.

Кара Яр и Эра Луа поддержали Нота Кри. Ива, наивно благоговевшая перед своим Гиго Гантом, обиделась за него. Мне пришлось принять, может быть, и ошибочное решение, которое спустя тысячелетия способно удивить будущих исследователей, которым не удастся обнаружить никаких следов колеса ни в Толле, ни в заливе Тики-кака1


1Древние цивилизации Южноамериканского материка, как установлено, действительно не знали колеса

Но парус, как мне казалось, не мог повредить людям. Это утешило Гиго Ганта, и под его руководством инки построили первый парусный корабль (уже не плот, а крылатую лодку), на котором вместе со своим рыжебородым летали по волнам вдоль берегов материка.

Эти путешествия способствовали быстрому росту государства инков. Никто не завоевывал соседние племена. Мореплаватели лишь рассказывали о своей стране. Молва о благоденствии инков, умеющих выращивать чудо-зерна и живущих сплоченной общиной, влекла к Городу Солнца ищущих лучшей жизни.

Вероятно, в грядущей истории Земян еще не раз случится так, что легенды о счастливом крае заставят людей сниматься с насиженных мест и переселяться целыми селениями и даже народами в поисках воли и счастья. Так случилось при нас на материке Заходящего Солнца, отгороженного океаном от других земель.

К бывшим кагарачам постепенно присоединялось все больше и больше полуголодных племен, промышлявших нелегкой охотой. Они становились земледельцами, чтобы, и у них труд был столь же щедрым, как у инков, конечно, обязательный для всех без исключения. Излишки благ оказывались ненужными. Естественным становилось, что каждый помогал другому, а не жил лишь своими нуждами. Престарелые уже не умирали, как прежде, около брошенных костров. Все, кто приходил к инкам, становились равными между собой, и каждый, уже не голодая, благодаря заботам общины, сам теперь трудился для нее и полную меру своих сил.

Люди узнали, что сыны Солнца, живущие с инками, научили их добывать из горных камней металл куда более прочный, чем мягкое золото. Рожденный в яростном огне, он был податлив, пока не остывал, и из него можно было делать не только оружие, но и множество полезных вещей, прежде всего орудия обработки земли, на которой вырастал дар звезд — кукуруза.

Вокруг государства инков были воздвигнуты бастионы, предназначенные для защиты от грабительских отрядов Толлы, рыскавших в поисках сердец для жертвенных камней. В свое время Чичкалан попал в плен к кагарачам, участвуя в одном из таких набегов. Теперь Чичкалан был главным помощником Гиго Ганта, первым инженером среди землян, искусный не только в игре в мяч, как бывало, но и в создании хитрых рычажных механизмов. Неунывающий весельчак, он не избавился лишь от своей страсти к пульке, варить которую научил даже инков.

Вместе с ними он строил парусный корабль и вместе с ними плавал в незнакомом море. Чтобы научить землян правильно ориентироваться по звездам, нам с Нотом Кри пришлось вспомнить, что мы звездоведы.

Первым звездоведом среди инков стал наш ученик Тиу Хаунак. Он обладал зрением не менее острым, чем у могучих птиц, разглядывавших землю с огромной высоты. Высокий, широкоплечий, с выпуклой грудью и гордо закинутой головой, крючковатым носом и широко расставленными круглыми глазами, он умудрялся видеть звезды, доступные нам лишь с помощью оптики. Его огромные руки, будь на них перья, казалось, способны, как крылья, поднять его ввысь.

Он обладал каменной волей и жестким упорством, удивляя нас своей феноменальной памятью и способностью к математическим вычислениям, от которых мы, мариане, избалованные вычислительными устройствами, совсем отвыкли. Собственно, ему, а не нам обязаны инки созданием своего государства. Если я был «первым инкой», то он был первым из инков. Он понимал, что процветание его народа основано на дружбе с пришельцами.

Тиу Хаунак поразил меня своими расчетами, сообщив:

— Если время оборота вокруг Солнца трех планет: Вечерней Звезды, Луны — так называл он Луа — и Земли относилось бы почти как восемь к десяти и к тринадцати, 225 — 280 — 365 земных дней, то орбита Луны была бы устойчивой, как камень, скатившийся в ущелье.

— Но орбита ее неустойчива? — осведомился я.

— Да, как камень на краю утеса, потому что на самом деле год Луны равен не 280, а 290 дням. При опасных сближениях Луны с Землей «камень с утеса» может сорваться.

— Разве сыны Солнца говорили Тиу Хаунаку об опасности предстоящего сближения планет? — напрямик спросил я своего ученика.

— Тиу Хаунак сам понял, почему сыны Солнца прилетели на Землю и зачем их братья стремятся на Луну.

Однажды он привел меня на берег моря. Позади высились громады новых зданий. Впереди расстилался неспокойный простор. Небо хмурилось, ветер доносил брызги с гребней волн. Я вытер ладонью лицо.

— Мудрейший Кон-Тики, наш первый инка, все же не знает людей, — загадочно начал он. — Люди становятся лучше от общения с сынами Солнца, но в своей основе остаются столь же жестокими, как жрецы Толлы.

Порыв ветра рванул наши плащи, сделанные из еще пока грубой ткани, появившейся у инков. Он продолжал:

— Мудрый Нот Кри объяснил Тиу Хаунаку, что причина кроется в самой крови людей, в которой таится сердце ягуара.

— Нот Кри придает излишнее значение наследственности. Долг инков так воспитать своих детей, чтобы сердце ягуара не просыпалось в них Сестра Кон-Тики Ива все силы отдает такому воспитанию.

— Как ни приручай ягуара, он все равно будет смотреть в лес. Что больше любви и преданности может дать воспитание? И все же девушка Шочикетсаль предала и тех, кого любила, и даже свой народ, едва сердце ягуара проснулось в ней.

В черной туче над морем сверкнула молния. Донесся раскат грома.

— Почему Тиу Хаунак бередит свежие раны друзей?

— Потому что он с тревогой и болью услышал слова Нота Кри о скором возвращении мариан на родную планету.

Корабль Гиго Ганта с надутыми парусами спешил укрыться в бухте от начинающегося шторма за уходящей в море недавно построенной защитной каменной стеной.

— Разве сыны Солнца не научили людей основам добра, знания и справедливости? — спросил я.

— Этого мало, — с необычной резкостью ответил Тиу Хаунак. — Миссия Разума никогда не должна закончиться.

— Пришельцы смертны, — напомнил я.

— Все бессмертны в своем потомстве, — возразил Тиу. — Если Кон-Тики женится на Эре Луа, или Нот Кри на Каре Яр, или же Гиго Гант на Иве Тихой, то любая эта чета может остаться с инками, дав им в правители своих детей, в крови которых не будет крупинок сердца ягуара.

Я даже вздрогнул. Он сумел увидеть то, чего я не хотел видеть. Я и Эра Луа! Нот Кри и Кара Яр! И даже моя сестра Ива с Гиго Гантом!..

Со дней моей марианской молодости я считал себя влюбленным в Кару Яр, хотя она ни разу не дала мне повода почувствовать взаимность.

А Эра Луа? Не потому ли она участвует в Миссии Разума, чтобы быть рядом со мной?

Поэты Мара утверждали, что истинно любят не за что-нибудь, а вопреки. Вопреки всему: обстоятельствам, здравому смыслу. И не за качества характера или внешность, не в благодарность, не из жалости, не из долга, а в силу необъяснимой внутренней тяги к другому существу, хотя бы и несовершенному, которому готовы простить все его недостатки.

Вместе с ближайшими помощниками Чичкаланом, Тиу Хаунаком, Хигучаком и его старшей дочерью Имой, заботившейся о нашей пище, мы, мариане, жили в одном из первых воздвигнутых здесь каменных зданий.

Хигучак вбежал ко мне, вырвал из седых волос яркое перышко и бросил его на пол:

— Горе нам! Прекрасная врачевательница, пришедшая с первым инком к костру Хигучака, сейчас открыла двери смерти.

Я вскочил, недоуменно смотря на него.

— Ничто не спасет Эру Луа, — продолжал он, топча свое перышко.

Я бросился в покои, которые занимали наши подруги, где Ива и Кара Яр хлопотали около Эры Луа.

Услышав мой голос, она посмотрела на меня, передавая взглядом все то, что не могла сказать словами.

— Сок гаямачи, — указал Хигучак на уголки страдальчески искривленного рта Эры Луа.

Я заметил красноватую пену, словно она до крови закусила губы.

— Сок гаямачи, — твердил Хигучак. — Конец всего живого.

И тут вбежала Има и упала к ногам отца. Тот схватил ее за золотистые волосы.

— Тиу Хаунак рядом со смертью, — произнесла она.

— Сок гаямачи? — свирепо спросил отец.

— Сок гаямачи, — покорно ответила девушка. Отец выхватил из-за пояса боевой топор.

— Тиу Хаунак! Нет, нет! — твердила Има.

Я стоял на коленях перед ложем Эры Луа и держал ее руку. Ива, приставив к ее плечу баллончик высокого давления, впрыскивала ей через поры кожи лекарство. Но ведь от сока гаямачи не было противоядия!

Кара Яр помчалась с другим таким же баллончиком к Тиу Хаунаку.

Има посмотрела на нас с Эрой Луа и завыла раненым зверем.

Я оглянулся на нее. Внезапное просветление помогло мне понять все… Как же я был слеп! Прав был бедный Тиу Хаунак, сказав мне, что я, «первый инка», все же не знаю людей!..

Много позже я попытался разобраться в чувствах и мыслях Имы Хигучак.

Чуткая на глухих тропках, с верным глазом и сильной рукой, не знавшей промаха при метании копья, с простодушным сердцем пришла она из леса в Город Солнца.

Дочери Солнца научили ее многому, даже умению изображать слова в виде знаков на камне или дереве, хотя произносить слова ей было куда проще и приятнее.

С рождения она уважала силу, ловкость, отвагу. Ее воспитание было похоже на то, которое дает самка ягуара своим детенышам.

Ей непонятны были рассуждения сынов Солнца о доброте, но она ценила сделанное ей добро.

Когда отец и мать стали выращивать кукурузу, она лишь пожала плечами, оправив на себе пятнистую шкуру. Охота в лесу казалась ей занятием более достойным, чем копание в земле и выращивание из травы кустарника.

Има чувствовала себя в лесу не женщиной, а мужчиной. Не всякий воин мог соперничать с ней в быстроте бега, ловкости и точности удара копьем, умении читать следы у водопоя. И она болезненно переживала, что мужчины ее племени не желали признать ее равной себе, считали, что и она должна стать обычной женой, матерью, рабой своего мужа.

И вот такой девушке повстречался белокожий бородач, безмятежно уснувший на пороге ее хижины, не остерегаясь копья. Он сразу покорил Иму тем, что признал в ней Великую Охотницу, во всем равную мужчинам. А потом, когда ему подчинился отец и стали повиноваться все кагарачи, она увлеклась им.

Она гордилась им, никого не унизившим, равным со всеми: и с мужчинами, и с женщинами, даже со сгорбленной Киченой. Он был необыкновенен в ее представлении. Недаром он сумел научить людей строить каменные шалаши, работая вместе со всеми, поднимая камни или взрыхляя землю. Он сумел изгнать голод из племени, потом присоединил к кагарачам другие народы, не пуская в ход копья. Но главное, у него были мягкие и светлые вьющиеся волосы, в которые хотелось запустить пальцы, и голубые глаза, отражавшие само небо.

Пришелец не выделял Иму среди других, но она всей силой своего простодушного сердца полюбила бородатого сына Солнца.

С наивной простотой охотника она решила «добыть» пришельца, но если нужно, отстоять его с копьем.

И она пришла вместе с отцом в новый дом сынов Солнца, чтобы помогать им жить. Если они, как робкие олени, не умеют есть мясо, которое она достала бы им в лесу, она соберет им сытных кореньев и сладких стеблей.

Чтобы привлечь к себе внимание бородатого пришельца, Има сменила пятнистую шкуру на новую яркую ткань инков и часто пела.

Она пела не песни людей, а песни леса. Голос ее то урчал разгневанной самкой в логове, то взлетал в переливах, как яркая пташка на солнце. Бородатый сын Солнца очень любил ее пение, и она подумала, что он может так же полюбить и ее.

Но он не прикасался даже к ее руке. Има горько страдала, уязвленная в своей гордости и первой девичьей мечте.

В Городе Солнца выросли огромные каменные шалаши, в море стала плавать лодка с белыми крыльями. Има все страдала и надеялась.

Наконец ей стало ясно, что сын Солнца не принадлежит ей потому, что на пути ее стоит та белокожая, которая разделила с ним первую опасность у потухшего костра.

И тогда с наивностью дикарки, для которой так привычно было убивать, она собрала смертельный сок гаямачи.

Она готовила пищу для сынов Солнца и их помощников. Ей ничего не стоило пропитать им любимую пищу Эры Луа.

Но она не собиралась причинить вред Тиу Хаунаку, которого любили и уважали все кагарачи. О последствиях своего поступка свирепая охотница даже не задумывалась. Просто Эра Луа перестанет существовать, как и любой из тех зверей, которых она поражала копьем. Ведь никто не воспитывал в Име тех черт характера, которые старалась теперь привить маленьким инкам Ива Тихая.

Черты характера! Ревность как черта характера присуща отдельным людям или это характеристика людей вообще? Я вместе со своими друзьями впоследствии много думал об этом. Если бы только одна Мотылек так проявляла себя, это можно было бы счесть за случайность. Но сейчас Има заставила думать о закономерности подобного поведения людей — вот что было страшно.

Обо всем этом я, Кон-Тики, думал уже много позже, а в тот миг лишь увидел, что могучий Хигучак оттянул за волосы назад голову Имы, взмахнул топором и со свистом опустил оружие.

Глава шестая


ОШИБКА МОНЫ ТИХОЙ

Отряд Совета Матерей снова достиг мертвого Города Жизни, покинутого несчетные циклы назад. Как и в первый раз, пылевая буря встала на пути шагающего вездехода, и путники отсиживались, полузанесенные песком. Войдя в глубинные галереи, сообщавшиеся с атмосферой Мара теперь уже без всякого шлюза, они снова шли по тропинке, покрытой вековой пылью.

Мона Тихая невольно искала здесь следы сына. А ее спутник с выпяченной грудью и горбом, казавшийся в скафандре даже не марианином, а пришельцем, взволнованно смотрел по сторонам.

Холодные факелы не могли рассеять глубинный мрак, вырывая только части стен, полуобвалившиеся входы в былые жилища.

Рядом с Моной Тихой брела грузная Лада Луа.

Вот и знакомая пещера. Свисавшие со свода сталактиты срослись с каменными натеками сталагмитов, образовав причудливые столбы. В одном из них была скрыта натеками каменная фигура Великого Старца.

Немало времени провела здесь Мона Тихая, упорно освобождая древнее творение от наросших на нем слоев.

Дополняя своим воображением то, что она могла разглядеть при помощи холодного факела, свет которого делал колонну полупрозрачной, Мона Тихая задумала здесь свою скульптуру Великого Старца.

Но теперь иная цель привела ее сюда.

Из пещеры колонн нужно было спуститься крутым ходом в нижнюю пещеру, где находился вход в тайник.

В нем Инко Тихий, Кара Яр и Гиго Гант когда-то нашли не только письмена, рисунки, но и сами аппараты, без которых остов «Поиска», сохраненного фаэтами, был бы мертв.

Но ни Гиго Гант, ни Кара Яр, ни Инко Тихий не знали тогда, что в тайнике есть еще один тайник. О нем знала только Первая Мать, но она молчала.

И вот теперь в глубинной тишине при свете холодных факелов две Матери и их уродливый спутник остановились не перед дальней стеной тайника, как можно было бы ожидать, а перед стеной, в которой была уже открыта дверь, но только изнутри хранилища.

— Мне не открыть. — Мона Тихая бессильно опустилась на камень. — Мои глаза не смогут лгать… Во мне нет желания двигать стены.

— Тогда пусть Матери позволят мне, — вмешался молодой марианин и, прихрамывая, подошел к стене, — Но я не вижу здесь спирали. Куда смотреть? Чему приказывать открыться?

— Собери всю силу воли, — певуче сказала Лада Луа, — представь себе все то, что сейчас увидишь, когда падет стена.

— Устройство для распада вещества? Но на что оно похоже, хотел бы я знать! На остродышащую ящерицу или на мой несчастный горб?

— Сейчас увидишь. В предании сказано, что все зависит от силы желания дерзающих и от чистоты их замысла.

— Тогда стена не устоит!

Обе Матери сели на камень поодаль. Лада Луа тихо сказала:

— Без нашей помощи, пожалуй, он скорее откроет.

Мона Тихая усмехнулась:

— Вспоминаешь, как я мешала сыну?

— Нет, почему же? Ты сама привела нас сюда, решилась.

Марианин стоял перед стеной и пристально смотрел перед собой, вкладывая во взгляд всю силу своего желания.

И опять, как несколько циклов назад, сработали древние механизмы, настроенные на излучение мозга. Не понадобилось даже помогать противовесам. Стена сама собой упала внутрь. Марианин, чуть волоча ногу, бросился вперед.

— Здесь пусто! — закричал он. — Ничего нет!

Обе Матери переглянулись. Разгневанный юноша стоял перед ними:

— Ты обещала, Мона Тихая, что мы возьмем отсюда готовое устройство, чтоб сразу же лететь на Луа! Кто взял его?

Мона Тихая развела руками.

— Я обвиняю! — вне себя от гнева бросил ей в лицо юноша.

Никогда еще не было на Маре такой смуты. Кир Яркий в своей работе на «подвиг зрелости» доказал, что планета Луа и Зема столкнутся раньше, чем определили Инко Тихий и Нот Кри и как считал старейший звездовед Вокар Несущий. Старец был задет за живое и наотрез отказался признать совершенным подвиг зрелости своего ученика. Пылкий, невоздержанный, в отличие от спокойной и холодной старшей сестры Кары Яр, тот готов был — впрочем, как и она, — во имя истины смести все на своем пути.

Природа сурово обошлась с ним. Он был горбат и хром от рождения. Сознание ущербности развило в нем честолюбие, чрезмерное даже среди мариан. Он гордился Карой Яр. Она была для него воплощением красоты и примером поведения. Он мечтал, подобно ей, посвятить себя спасению людей на Земе.

И, несмотря на физические недостатки, готовился к полету на Луа.

Его необыкновенные способности поразили Вокара Несущего. Сочувствуя гордому юноше, он поначалу отнесся к нему с особым вниманием и даже прощал коробящую всех резкость его суждений обо всем на свете. Но когда тот стал опровергать его собственные выводы, оскорбленный старец пришел поделиться обидой с своим давним другом Моной Тихой.

Он застал ее в знакомой каменной келье, на стене которой переливалась красками картина трагического взрыва метеорита в пустыне, а перед входом чудесно росло в пещере настоящее дерево.

Мона Тихая была занята завершением каменного изваяния сказочного фаэта, начатого ею еще в Городе Жизни. Вокар Несущий застыл пораженный. Скульптура олицетворяла ожившее предание.

Продолжая работу, неуловимыми движениями делая каменное лицо чутким и выразительным, Мона Тихая выслушала старого звездоведа.

Отложив резцы, она пристально посмотрела на него, потом перевела взгляд на скульптуру, словно стараясь прочесть ответ на думы гостя в глубоких морщинах умного, застывшего в скорбной печали лица.

— Не горевало бы сердце мое, — сказала она, — ежели бы прав оказался не ты, Вокар Несущий, оплот Знания на Маре, а юный Кир Яркий. Не обижайся и узнай, что передано Совету Матерей по электромагнитной связи с Земы.

И Вокар Несущий выслушал печальную историю изгнания из Толлы бога Кетсалькоатля и злодеяний в Городе Солнца.

— Ответствуй мне, можно ли признать разумными людей, столь кровожадных и коварных? Там, возможно, все женщины жестоки и ревнивы. Кровавые преступления — обыденность. Могли бы стать такими извергами потомки просвещенных фаэтов? Могли ли так одичать? Не земные ли это чудища, обретшие зачатки разума, чтобы стать свирепее и страшнее всех зверей планеты?

Вокар Несущий не мог отделаться от ощущения, что в их беседе принимает участие и этот третий, с высоким лбом, нависшими бровями и вьющейся каменной бородой. Ему хотелось угадать, что сказал бы он, побывавший на Земе? Но изваяние молчало.

— Ты права. Первая Мать, — после раздумья произнес Вокар Несущий. — Вмешательство в судьбу планет не было бы оправдано Великим Старцем. Думаю, что он, заботясь о марианах, ради которых наложил свои Запреты на опасные области Знания, предложил бы сейчас Миссии Разума вернуться с Земы на Мар прежде, чем планеты столкнутся.

Мона Тихая проницательно посмотрела на звездоведа:

— Так вещал бы древний Старец? Но ты, хранитель Знания, заложенного им, ты сам-то ведь считаешь, что предстоящее противостояние не так опасно и твой новый ученик не прав?

— Сближение планет рождает взрыв стихий. Не счесть всех бедствий на Земе. Марианам надобно вернуться.

— Тогда истинно жаль, что ты, первый звездовед Мара, не согласен с юным Киром Ярким, — сказала Мона Тихая, углубляя резцом складки между бровями на изваянии Великого Старца.

— Почему? — изумился Вокар Несущий.

— Увы, тебе дано познать лишь звезды, а не сердца мариан.

— Сердца и звезды?

— Пойми, разгул стихий лишь привлечет к себе тех, кто ищет подвига. Будь твое мнение о скором столкновении планет таким же, как у дерзкого юнца, оно могло бы убедить Инко Тихого скорей вернуться к нам на Мар. А его ведь ждет мать.

Вокар Несущий задумался, искоса глядя на скульптуру и ваятельницу, нервно перекладывающую резцы.

— Математический расчет порой зависит от того, как пользоваться вычислительными устройствами, — неуверенно начал он. — Первая Мать подсказала новый подход, — уже решительнее продолжал он. — Я проверю выводы своего юного ученика, и пусть он будет прав, дабы я мог присоединить свой голос к предостережению участникам Миссии Разума.

— Значит, мы понимает друг друга, — закончила Мона Тихая, набрасывая на скульптуру кусок ткани. — Когда вернутся с Земы мариане, распад вещества должен остаться тайной навеки, как завещал Он.

Так неожиданно для Кира Яркого его «подвиг зрелости» был вдруг признан содеянным, а он сам — достойным участия в полете на космическом корабле «Поиск-2», сооружение которого по чертежам древних фаэтов завершалось в глубинных мастерских Мара.

Кир Яркий в запале молодости приписал успех себе и направил всю присущую ему энергию на снаряжение корабля, которым будет управлять.

Велико же было его потрясение, когда он узнал, что готовый корабль будет бесполезен для полета к Луа, потому что самого главного в его снаряжении — устройства распада вещества — на нем нет…

Глубинный город мариан жил своей повседневной жизнью.

Бесчисленные галереи на разных уровнях пересекались сложной сетью. Вереницы худощавых, быстрых мариан шли по ним друг за другом, редко рядом (узкие проходы затрудняли встречное движение пар, и у мариан выработалась привычка ходить вереницей). Каждый шел по своему делу, но со стороны могло показаться, что всех ведет одна цель.

Кир Яркий из-за горба и хромоты резко выделялся в общей толпе. Многие знали его, одолевшего в споре самого Вокара Несущего, и с интересом провожали взглядами. У него было много сторонников, в особенности среди молодежи. Немало мариан готовы были разделить с ним все опасности полета в космос.

Но сейчас только один Кир Яркий ковылял в бесконечной веренице мариан, влекомый мыслью о Луа. Он даже неприязненно смотрел на тех, кто сворачивал в пещеры предметов быта. Ему казалось чуть ли не кощунством заниматься сейчас выбором необходимых для повседневной жизни вещей, настойчиво предлагаемых в пещерах быта каждому, казалось невозможным спокойно есть, спать, читать письмена, учиться в пещерах Знания, мимо которых он проходил, или увлеченно трудиться в глубинных мастерских, куда вели крутые спуски, заполнявшиеся марианами лишь перед началом или после окончания работы.

У Кира Яркого времени в запасе было достаточно. Желая совладать с волнением, охватившим его перед встречей с самой Моной Тихой, Первой Матерью Совета Любви и Заботы, он решил спуститься в глубинные пещеры, увидеть, где будут осуществляться замыслы, которым он решил себя посвятить. Он считал, что это завещано ему сестрой.

Кир Яркий ощутил характерный запах машинного производства. Ветер глубин дул в лицо и заставлял расширяться ноздри.

Кир Яркий и прежде бывал здесь. Громады самодействующих машин всегда поражали и даже чуть угнетали его. Но сейчас они представились ему совсем иными — могучими и послушными, призванными осуществить его замысел.

Он поговорил с глубинными инженерами. Они сочувственно и с уважением выслушивали его, не подавая виду, что несколько озадачены. Ведь им предстояло делать нечто совершенно незнакомое, и даже неизвестно, что именно.

Однако техника Мара была столь высока, что никто не сомневался в ее возможностях.

У Кира Яркого оставалось время, и он забрел еще и в пещеры знатоков вещества. Нагромождение пирамид, сфер, кубов. Загадочные, труднопонимаемые опыты, которые велись здесь, на миг заставили Кира Яркого пожалеть, что он не стал учеником этих знатоков Знания. Гигантские аппараты доставали до нависающих сводов. Они казались сказочными.

Но ведь и задание, которое им готовится, тоже сказочное! До сих пор обо всем этом говорилось только в сказках.

Мона Тихая приняла взволнованного юношу не у себя в келье, а в пещере Совета Матерей.

Кир Яркий оглядел своды с начинающими образовываться на них сталагмитами, потом стену с натеками, около которой когда-то стояла его сестра, не ожидая приговора, а обвиняя Совет Матерей. Он поступит так же!

Мона Тихая пристально рассматривала невзрачного юношу. Глаза его так горели из-под нависшего лба, что казалось, могли бы светиться в темноте.

— Что привело тебя сюда, Кир Яркий? Я убедила твоего учителя признать твой подвиг зрелости. Чего же ты еще хочешь?

— Только равнодушие может подсказать такой вопрос! — запальчиво воскликнул Кир Яркий.

Мона Тихая нахмурилась:

— Незрелые слова не могут ранить сердце. Дано ли марианам заподозрить в равнодушии Матерей?

— Дано? Глубинами разума дано! Как лететь на Луа, если устройства распада вещества для изменения взрывами ее орбиты еще нет и тайна фаэтов так и не открыта?

— Мыслишь ты, юноша дерзкий, что только истинное равнодушие к грядущим судьбам мариан могло бы преждевременно раскрыть опасную тайну?

— О какой преждевременности можно говорить, когда остались считанные циклы до столкновения планет! Даже сам Вокар Несущий согласился в этом со иной. А устройство распада вещества нам, марианам, надо еще научиться делать в своих мастерских.

— Кто скажет мне, что учиться этому необходимо?

— Как это понимать?

— Любой предмет мы ощущаем с двух сторон. Ты можешь вспомнить, что в тайнике, раскрытом при твоей сестре, нашлись не только чертежи, но и готовое оборудование корабля. Того же надо ожидать и в тайнике распада. Узнай, что ни твоей сестры, ни ее спутников не останется на Земе, Совет Любви и Заботы вызовет их на Мар, когда опасность станет близкой.

— Но, кроме них, на Земе живут люди, совсем такие же, как мы! Не группу мариан, открывших их, хотели мы спасать, а тех, кто подобен нам разумом!

— Увы, — вздохнула Мона Тихая. — Земных животных, внешне схожих с нами, нельзя признать разумными. Спасение их от катастрофы лишь позволит им самим вызвать в грядущем подобную катастрофу. Не лучше ли предоставить их своей судьбе?

— Позор! — закричал Кир Яркий. — Не верю, чтобы так могла говорить Первая Мать Совета Любви и Заботы! К кому любовь? О ком забота?

Мона Тихая словно слилась со сталагмитом, о который оперлась. Черты ее стали недвижны.

— Только Мать и может извинить твои слова.

— Юность, юность! — кричал Кир Яркий, размахивая руками. — Почему я родился на этой планете глубинных нор? Лучше бы мне погибнуть на берегу безмерного сверкающего моря среди себе подобных, простирающих руки к огромному слепящему солнцу, чем прозябать здесь в затхлой глубине, где бескрылы мысли и бездумны запреты!

— Запрет опасных Знании — забота о грядущем. Потому и существует раса мариан, что стала непохожей на фаэтов.

— Убогое племя, лишенное Знаний, которые открыли бы им весь мир! Истина не в запрете, а в служении Знания благу Жизни.

— Слова, подобные шуршанию камня, сорвавшегося с высоты.

— Пусть я сорвусь, но скажу, что Великий Старец ошибся, по крайней мере, дважды.

Мона Тихая укоризненно покачала головой:

— Даже Великий Старец?

— Да. В первый раз, когда открыл всем тайну распада вещества, надеясь страхом примирить безумных. Второй же раз, когда, поняв свое бессилие, напуганный трагедией Фаэны, он отшатнулся от Света Знания, навечно запретив искать ярчайший всплеск его своим потомкам! Нет! Только в Знании свет. И тьма Незнания не может стать одеждой счастья!

— Ты говоришь жарко, но убедить меня не сможешь.

— Тогда пусть твой сын с Земы скажет слово!

Это слово с Земы было получено Советом Матерей и потрясло мариан до глубины души. Три марианина и три марианки, претерпевшие столько испытаний и узнавшие людей с самых плохих сторон, наотрез отказались возвращаться на Мар, требуя изменений орбиты Луа, как было договорено перед их отлетом.

Моне Тихой пришлось сдаться. Этому способствовал еще и упрек Лады Луа, которая напомнила, что если у нее на Земе — дочь Эра, то у Первой Матери там и сын и дочь. И если Первая Мать хочет быть матерью всем марианам, то прежде всего должна показать себя матерью своих детей.

… И вот Кир Яркий бросил ей в лицо:

— Я обвиняю!

Он не знал, что в тайнике не было устройства распада вещества. Последние заряды, которыми располагали фаэты, обитавшие на космических базах близ Фобо и Деймо, были использованы ими в попытках уничтожить друг друга.

Глава седьмая


ВОРОТА СОЛНЦА

Солнце едва поднялось над горизонтом. Его косые лучи отбросили на утрамбованную желтую почву непомерно длинную тень новых священных ворот. Она достигала крайнего строения Храма Знания Каласасава.

Это было знаком начала брачной церемонии.

Пышное шествие возглавляли жрецы Знания, последователи Тиу Хаунака. Они были одеты в яркие одежды и шли попарно — один в цветастом головном уборе из перьев птиц, а другой в маске ягуара, вождя зверей.

Закинув головы назад, словно наблюдая небо, они взбирались по крутой тропе и пели странную песню, которую любила когда-то петь Има. Голоса их то взвивались ввысь звенящими руладами, то падали до рокота сердитых волн.

За ними в строгом молчании шествовали воины в подбитых хлопком куртках из чешуйчатой кожи гигантских водных ящериц, с нарукавниками из витых металлических спиралей. На головах у них красовались шлемы из той же кожи, прошитой металлическими прутьями, разрубить которые деревянными мечами с обсидиановыми остриями даже воинам далекой Толлы было невозможно. В руках они держали мечи черного металла, выплавлять который научили инков сыны Солнца.

Потом шли поющие женщины в длинных нарядах. Другие, почти нагие, плясали под их пение.

И, наконец, в окружении виднейших инков шли новобрачные. Он — в пышных одеждах. Она — лишь со шкурой ягуара за плечами. Он шел, гордо расправив плечи, выпятив грудь, она — понуро опустив голову, украшенную цветами, скрывающими отсутствие волос.

Процессия огибала Ворота Солнца с обеих сторон, и только новобрачные шли прямо на них.

Жрецы Знания и воины выстроились шеренгами возле проема ворот, ожидая, когда новобрачные своими силуэтами закроют в Воротах взошедшее Солнце.

Проем был узким, и новобрачным понадобилось тесно прижаться друг к другу, чтобы пройти через него.

Крик жрецов и воинов подхватили женщины, стоявшие по другую сторону Ворот.

Супружеская пара, освященная самим Солнцем, ступила на утрамбованную золотистую землю.

Теперь горбоносое лицо Тиу Хаунака излучало радость, как солнечный свет, который он словно впитал, проходя через Ворота. После сока гаямачи он обрел новую жизнь!

Сок гаямачи!

Он губил кровь, заставляя ее свертываться в жилах.

Действие его можно было лишь ослабить на некоторое время, впрыскивая через поры кожи, разжижающее кровь, лекарство с Мара. Тромбы все же продолжали возникать, закрывая сосуды, грозя поражением мозгу и сердцу.

Только полная замена крови могла бы спасти сведенную судорогой Эру и культурнейшего из людей, нашего лучшего ученика Тиу Хаунака.

Я видел страдальческие глаза прощавшейся со мной Эры Луа. Так же умирал за стеной и Тиу Хаунак.

Серьезной особенностью мариан был состав их крови. Они не могли обмениваться ею с людьми, но давно научились передавать кровь друг другу.

После ранения осколком метеорита я потерял много крови. Не кто иной, как Нот Кри, с помощью Вокара Несущего тогда в пещере звездоведения дал мне свою кровь.

Друзья поняли меня без слов.

Эра лежала на возвышении. Рука ее свисала, и из вскрытой вены на пол стекала струйка густой темной крови.

Другую ее руку я сжимал в своей. Мое сердце гнало кровь в ее жилы. Гиго Гант, облегчая ток крови, держал меня на руках, чтобы я находился выше лежащей Эры.

Моя сестренка умело проводила операцию!

Я чувствовал, как постепенно слабею, но невыразимое наслаждение наполняло меня. Эра была спасена.

Где-то вдалеке, словно за перегородкой из хлопка, слышался голос Имы, которой отец в знак горя и позора отсек топором ее роскошные огненные волосы. Сейчас она настаивала, чтобы для спасения Эры взяли не мою, а ее кровь.

Сестренка Ива объяснила ей, что кровь человека способна спасти лишь человека, но не пришельца с другой звезды.

Тогда Има с отцом и Чичкаланом выбежали на половину дома, где умирал Тиу Хаунак. Там была Кара Яр, которая всегда знала, как надо поступать. Ей предстояло еще судить по Справедливости Иму за ее злодеяние. Но прежде надо было спасти первого из жрецов Знания Тиу Хаунака.

Последнее, что я увидел перед обмороком, — это красное море на каменном желтом полу с причудливым багровым заливом, напоминавшим наш Тики-кака в час заката, если смотреть на него с горы.

Когда Нот Кри с Ивой убедились, что я без сознания, а Эра вне опасности, они уложили меня на ее место и второй раз в жизни Нот Кри отдал мне часть своей крови.

Придя в себя, я увидел его над собой на руках Гиго Ганта. Оказывается, я судорожно сжимал теперь, его кисть, а не пальцы Эры Луа.

Повернув голову, я увидел ее. Она сидела на ложе рядом и держала в своей другую мою руку, следя за моим пульсом. Но нет, не только как Сестра Здоровья прикасалась она ко мне…

Гиго Гант осторожно положил Нота Кри рядом со мной, а сам вместе с Ивой выбежал к Тиу Хаунаку на помощь Каре Яр.

Она, как всегда, была на высоте, расчетливо распорядившись, чтобы Има отдала Тиу Хаунаку лишь часть своей крови, а остальное возместил бы ему ее отец.

Великан из Толлы, вождь игрового отряда священной игры в мяч, попеременно держал на руках то дочь, то отца.

Потом получилось так, что не я выхаживал отравленную соком гаямачи девушку с глубокими темными глазами, а она выхаживала меня, потерявшего ради ее спасения часть невозмещенной мне крови.

Она одинаково заботливо ухаживала и за мной, и за Нотом Кри, пришедшим мне на помощь. Она заставляла нас помногу раз в день есть или пить целебные фруктовые соки, совершенно как маленьких детей. И угадывала малейшее желание каждого из нас.

Она не произнесла ни единого высокопарного слова благодарности. Но в ее взгляде я мог прочесть все ее чувства.

А свои?

Отчего же до сих пор я так мало знал о себе? Как прав был едва не погибший Тиу Хаунак, говоря мне о возможных супружеских парах мариан!

Должно быть, не так уж правы наши поэты, утверждавшие, что истинно любят всегда не за что-нибудь, а только вопреки…

Я полюбил Эру Луа не вопреки тому, что она была прекрасна, мягка характером, самоотверженна и предана мне всем сердцем, а именно за все это!.. Если уж я полюбил ее вопреки чему-нибудь, так вопреки самому себе, вопреки своим взглядам на обязанности руководителя Миссии Разума, не имевшего права любить.

Но наша с Эрой любовь была не такой. Она могла лишь помочь выполнению Долга, но никак не помешать! Эра была со мной во всем: во всех помыслах, убеждениях, действиях.

Не знаю, сказалось ли то, что я отдал Эре свою кровь. Ведь не ее же кровь текла теперь в моих жилах, сблизив меня с ней, а как раз наоборот! Она должна была бы ощутить еще большее сближение со мной. А я…

И все же в какой-то степени и операция повлияла на мои чувства, которые оказались сильнее меня. Я полюбил Эру Луа.

Однако я не считал себя вправе пройти с ней через Ворота Солнца, чтобы на всю нашу жизнь зарядиться от его лучей счастьем. Мог ли я сделать это на Земле, накануне грозящей катастрофы?

Судить Иму за ее злодеяние должна была Кара Яр. Тиу Хаунак, оправившись раньше Имы, пришел к Каре Яр.

— Верный ученик пришельцев, — сказал он, высоко держа свою огромную голову,

— хочет знать не только законы движения звезд или основы трудовой общины, но и принципы Справедливости.

— Тиу Хаунак имеет в виду суд над Имой, едва не убившей его? — догадалась Кара Яр.

— Велико преступление, но велико и раскаяние. Лишать ли преступницу жизни?

Убийство недопустимо даже как возмездие!

Какова же иная кара? Тяжкий труд?

Труд не наказание, а награда за жизнь в общине. Не трудом следует карать, а лишением права на труд.

Но ведь труд в общине обязателен для всех.

Лишенный права на труд покинет общину.

Ужасные слова гневной дочери Солнца! Лучше лишить виновную жизни, чем изгнать снова в лес, где в своем простодушии охотницы она встретила белокожего бородача с голубыми глазами, считая в лесу любую добычу своей. Но если в ее покушении — плод нетронутого ума, то отданная жертве кровь — веление сердца. Человек с таким сердцем может стать достойным сыном Солнца, если изгнанием в лес не превратить его в зверя.

— — Как же остаться ей в общине инков?

— В семье, которую ей создать.

Кара Яр задумалась, потом спросила:

— Разве найдется ей муж, знающий о ее страсти?

— Найдется. Тиу Хаунак.

— Вот как? — удивилась Кара Яр. — Возможны ли браки лишь из сострадания, без любви?

— На Земле не как на Маре. Браки здесь чаще угодны рассудку, чем сердцу. Мужчины выбирают себе жен, а женщины покоряются. Пройдут тысячелетия, прежде чем главным в браке станет любовь.

— Тиу Хаунак говорит о Земле невежественных, почему же он, столь просвещенный, согласен на подобный брак?

— Потому что Тиу Хаунак давно любит Иму и, будь она изгнана, готов за нею следом идти и в лес, и в дикость… в пасть ягуара.

— Тиу Хаунак опроверг себя, — с загадочной улыбкой заключила Кара Яр. — В основе брака, к которому он стремится, все же лежит любовь…

Приговор Кары Яр мог показаться странным Матерям Совета Любви и Заботы: Има должна стать женой одного из людей, навеки забыв Кон-Тики.

И вот теперь, пройдя с ней через Ворота Солнца, став мужем ее, Тиу Хаунак с женой направлялся к нам, сынам Солнца, желавшим им счастья, ибо не в возмездии Справедливость, а в победе человека над самим собой.

Нас было три пары мариан. Если едва не случившееся несчастье сблизило нас с Эрой, то никак не Кару Яр Нотом Кри, несмотря на ее заботу о нем.

Зато Ива с Гиго Гантом становились друг другу все необходимее без всякого вмешательства внешних событий.

Было уже решено — и я, руководитель Миссии Разума и старший брат Ивы, дал на это согласие — следующими через проем Ворот пройдут они, соединись под Солнцем навечно здесь, на Земле.

Я немного завидовал им и особыми глазами смотрел на Ворота Солнца.

Мы называли себя сынами Солнца, считая такими же и людей, потому что разумные обитатели и Мара и Земли во всем обязаны животворящему Солнцу, спутниками которого являются обе наши планеты.

Для Тиу Хаунака наше посещение Земли имело особый смысл.

Он стал первым жрецом Знания. Основоположниками Знания инков он считал нас, пришельцев.

И он хотел соорудить памятник нашему посещению, нерушимый на века. По его замыслу, памятник этот должен был в математических символах выражать наши идеи о Равенстве и Справедливости. Он нашел этому своеобразное выражение.

Мы, мариане, сочли необходимым править инками поочередно. Тиу Хаунак подсказал нам срок правления каждого — по двадцать четыре дня. Но на мою долю, первого инки Кон-Тики, по его расчетам, выпадало на день больше.

Мы настояли, чтобы в поочередном правлении инками приняли участие и наши лучшие ученики. Выбор пал на Тиу Хаунака, Хигучака и старого вождя кагарачей Акульего Зуба.

Тот же Тиу Хаунак на основе своих загадочных вычислений предложил марианам сменяться в правлении в два круга, а потом по три срока правление брали на себя земляне. Их сроки были равны моему — двадцать пять дней.

Вот этот календарь дружбы и равенства был изображен на памятнике нашему посещению Земли, на Воротах Солнца.

Календарь имел еще и глубокий тайный смысл. Сыны Солнца в общей сложности находились во главе инков двести девяносто дней, что равнялось лунному году! Луна обегала Солнце по своей неустойчивой удлиненной орбите за двести девяносто дней (вместо двухсот восьмидесяти по теоретически устойчивой орбите, лежащей между орбитами двух более крупных планет при соотношениях времени оборота 8:10:13).

Если же прибавить к двумстам девяноста дням три срока правления людей по двадцать пять дней, то получится триста шестьдесят пять дней — длительность земного года, который почти вдвое короче марианского цикла.

Примитивные художники инков своеобразно восприняли облик каждого из нас.

Так, меня, Кон-Тики, они изобразили ягуаром, поскольку ягуар — вождь всех зверей. Не больше повезло и остальным моим соратникам, рядом с изображением которых было численное выражение их сроков правления.

Что касается трех правителей людей, то они воспроизводились символически: Ворота Солнца были сложены из трех огромных, пригнанных один к другому каменных монолитов. Эти каменные монолиты, по мысли Тиу Хаунака, и знаменовали собой людей правителей1


1 В Южной Америке, вблизи озера Титикака и развалин древнего сооружения Каласасава около индейской деревни Тиагаунака находятся знаменитые Ворота Солнца, которым насчитывают до 15 тысяч лет. Как установили ученые Кис и Познанский, на них изображен календарь, в году которого 290 дней: 10 циклов (месяцев?) по 24 дня и два по 25 дней).

Тиу Хаунак и Има приблизились к нам. Он смотрел на меня испытующим взглядом орлиных, широко расставленных глаз. Но ничего не спросил о Маре.

Я никогда не солгал бы Тиу Хаунаку. И ограничился лишь сердечным поздравлением, заключив его в свои объятия.

В такой момент не время было сообщать ему о полученном с Мара по электромагнитной связи мрачном сообщении.

В тайнике фаэтов не было обнаружено готового устройства для распада вещества. Мона Тихая жестоко ошиблась, рассчитывая на это.

Эти устройства должны были теперь создать сами мариане.

Но успеют ли они это сделать к предстоящему противостоянию Земли и Луны, которое может стать последним?

Мы не хотели омрачать счастье новой супружеской пары.

А ведь следующей парой хотели стать Ива и Гиго Гант.

А мы с Эрой?

Мы обрекли себя на общую участь с людьми. Мне не пришло в голову, что можно бежать с Земли, улететь на корабле «Поиск». Об этом шепнул мне Нот Кри.

Я готов был испепелить его взглядом. Но ведь он дважды отдавал мне свою кровь!

И с ним вместе нам предстоит встретить сближение Земли с Луной, грозящее неисчислимыми бедами.

Но не только с ним одним — со всеми нашими друзьями, а главное, с Эрой, с моей Эрой!..


Часть третья

СВЕТОПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Лишь тот достоин жизни и свободы,

Кто каждый день за них идет на бой!

В. Гёте

Глава первая


ТЕНИ НАДЕЖДЫ

— В

от на какие тени я надеюсь! — обрадованно вскричал Кир Яркий.

И Мона Тихая, и Линс Гордый, седой худощавый марианин с высоким лбом, припали к иллюминаторам «Поиска-2».

С высоты околопланетной орбиты им открылась поверхность Луа, вся испещренная кратерами.

Словно расплавленная магма когда-то кипела здесь, вздуваясь пузырями, а потом внезапно застыла.

Однако происхождение огромных воронок, окруженных кольцевыми хребтами гор, было совсем иным. Самые древние и крупные из них оказались вулканическими. Но с ними могли поспорить и новые кратеры, образовавшиеся во время взрыва океанов Фаэны, когда чудовищные обломки врезались в поверхность ее спутника.

Последующие миллионы ударов наносили уже метеориты, по существу, осколки той же взорвавшейся планеты, но возникшие позже от столкновения и дробления ее развалившихся частей.

Мариане привыкли к своим родным пустыням, покрытым метеоритными воронками. Но то, что они увидели на Луа, по своим масштабам не шло ни в какое сравнение с ландшафтом Мара.

Медленно поворачивался по мере движения корабля исполинский шар, то равнинный, то гористый, то весь в крапинах больших и малых ям.

Горные пики отбрасывали резкие черные тени.

— Смотрите на эти длинные тени. Они падают не от горных вершин, а как будто от конических шпилей, — указал в иллюминатор Кир Яркий. — Высота их, пожалуй, больше десятка тысяч шагов.

Старшие члены экипажа с трудом сдерживали волнение. Они ясно видели четыре срезанных конических образования с основанием в тысяч шесть и срезом в тысячи три шагов в поперечнике. Рядом бездонными провалами зияли круглые отверстия и совершенно правильный черный прямоугольник, ограниченный отвесными стенами.

Чуть сбоку виднелся купол-великан, способный накрыть целый город, сохраняя в нем искусственную, как в марианских городах, атмосферу.

Другой почти такой же огромный купол имел расположенные по кругу отверстия, похожие на иллюминаторы. Верхней части свода на нем не было: в проеме виднелась чернота. Оба купола соединялись между собой колоссальным сводчатым переходом, тоже способным скрыть любой из марианских городов.

В отдалении на продолжении линии, проходящей через оба купола, чернел круглый проем внутри гороподобной башни, отбрасывающей тень на равнину. Чуть дальше виднелись две правильные пирамиды.

— Это уже не капризы природы, — уверял Кир Яркий. — Это наша надежда.

Линс Гордый пожал плечами.

— Какую же «надежду» мог оставить Мирный космос, запрещавший фаэтам перебрасывать средства распада вещества на космические тела, а том числе и на Луа?

— А базы Фобо и Деймо? — парировал Кир Яркий. — Экипажи этих станций вели между собой войну распада. В космосе!

На это ответить было нечем.

У каждого из трех мариан на «Поиске-2» были свои основания для участия в Миссии Помощи. У Моны Тихой — дети на Земе. К тому же ее обвинили в задержке открытия тайника фаэтов, из-за чего у марианских знатоков вещества осталось слишком мало времени для создания установок сказочной мощи.

Первый из знатоков вещества. Линс Гордый, полагал, что надежнее было бы отправиться с Миссией Помощи, дождавшись следующего противостояния, как ранее считал и Вокар Несущий. Тогда удалось бы создать и нужное количество установок требуемой мощи, и достаточное число кораблей для их доставки.

Но неуемный Кир Яркий заставил всех согласиться с собой, доказав, что столкновение планет произойдет уже в ближайшее противостояние (никто не знал о роли в этом Моны Тихой!).

С отправкой Миссии Помощи отчаянно спешили. Поэтому ограничились лишь одним готовым кораблем «Поиск-2». Пришлось пойти на уменьшение числа членов экипажа: вместо шести лишь трое. Запасы топлива были тоже уполовинены. И все это для того, чтобы захватить все готовые установки распада.

Линс Гордый не собирался лететь на Луа, он только расшифровал все письмена фаэтов и руководил сооружением установок распада. Но Мона Тихая настояла на том, чтобы единственный марианин, знавший все о распаде вещества, непременно участвовал бы в Миссии Помощи, это его Долг. Кроме того, она позаботилась, чтобы на корабле оказались и все расшифрованные им таблички с письменами фаэтов, найденные в тайнике Города Жизни. Ни одной установки распада вещества не должно было остаться на Маре. Линсу Гордому даже показалось, что Мона Тихая рассчитывает, что «Поиск-2» не вернется, а вместе с ним не вернется и тайна фаэтов.

Создалась такая обстановка, что первому знатоку вещества невозможно было отказаться от полета. Однако он-то, во всяком случае, собирался вернуться, хотя и не был уверен, что мощи сделанных установок распада хватит для изменения орбиты Луа. Но Долг свой, как и всякий марианин, он готов был выполнить.

Так Линс Гордый оказался в составе Миссии Помощи.

Рассчитывала ли Мона Тихая вернуться?

Только в том случае, если с Земли поднимется корабль «Поиск» с ее детьми и их спутниками.

Кир Яркий, конечно, думал о своей сестре Каре Яр. Но он летел для того, чтобы предотвратить столкновение планет. Недостаточность мощи установок распада не давала ему покоя, но все же у него была тень надежды.

Однако, как ни готов был к осуществлению своих надежд Кир Яркий, он не мог сдержать нетерпения, ожидая, когда рассеется поднятая при посадке «Поиска-2» потоком тормозящих газов пыль.

Наконец сквозь мутную пелену стали проступать контуры необыкновенного пейзажа,

Это был город! Настоящий город фаэтов, когда-то сооруженный ими здесь! Очевидно, уже тогда Луа была лишена атмосферы или атмосфера ее была весьма разреженной. Эта особенность наложила отпечаток на странную архитектуру исполинских сооружений.

Особенно поражали два купола, напоминавших две срезанные верхушки шара, соединенные между собой гигантской трубой меняющегося поперечника:

Рядом с ней даже громада пирамиды не казалась уже столь большой, хотя высота ее равнялась марианскому холму. Купола же были гороподобны. Самый большой из них походил на небывалых размеров диск, лежащий на почве. В верхней своей части он имел выпуклый свод, который когда-то был прозрачным, но после бомбардировки его в течение несчетных циклов мельчайшими космическими частицами стал матовым.

Другой купол с иллюминаторами, как и видно было сверху, оказался без купольного свода, очевидно, пробитого прямым попаданием метеорита.

Вдали вздымались совсем иные сооружения: башни или их остатки, устремленные в черное звездное небо, где устрашающе ярко горела планета Зема.

До противостояния Земы и Луа оставалось очень мало времени…

В мягком слое космической пыли, непрестанно оседавшей на каменную равнину, остались три цепочки следов, которые сохранились бы неопределенно долго, не грози Луа близкая гибель.

В двух крайних отпечатки подошв были ровные, одинаково углубленные. Крайняя цепочка казалась неровной — правые следы были глубокими, и левые представляли собой прерывающуюся полосу. Тот, кто их оставил спешил, идя впереди своих спутников. Местами две ровные цепочки накладывались на неровную.

У подножия геометрически правильной пирамиды, вершина которой уходила в серебристое от россыпи звезд небо, они сходились. В гладких скатах пирамиды отражались туманные светлые полосы Млечного Пути.

— Пирамида облицована исполинскими плитами, — говорил взволнованный Кир Яркий.

— Зачем это понадобилось фаэтам? — недоумевал Линс Гордый.

— Это памятник. Вечный памятник! — заключил Кир Яркий. — Фаэты страшились войны распада и стремились навсегда оставить след своей цивилизации. Вот почему памятник, с одной стороны, говорит о математике в виде правильных геометрических фигур, а с другой — о технике, способной соорудить такие громады.



Это был город! Настоящий город фаэтов, когда-то сооруженный ими здесь!

— Но рядом стоят еще более гигантские сооружения, — возражал Линс Гордый. — У твоих древних фаэтов, выражавших идеи разума, нет логики!?

— Конечно, здесь не только памятники, — поспешно согласился Кир Яркий. — Я пока не знаю назначения столь гигантских сооружений, но думаю, что они принадлежат военной базе. Воинственные фаэты не упустили бы такой возможности, как угроза с Луа торпедами распада враждебному материку. Вот почему я надеюсь найти здесь неиспользованные заряды распада.

— Как? — усмехнулся Линс Гордый.

— Ты знаешь это лучше меня. По их излучению…

Мариане привыкли у себя на Маре ходить в скафандрах. Путешествие по Луа было для них не столь уж утомительным еще и потому, что тяжесть была здесь в три раза меньше, чем на Маре.

Кир Яркий, вспомнив о Фаэне, заключил, что по сравнению с ней тяжесть для фаэтов здесь была по меньшей мере в шесть раз слабее. Этим он готов уже был объяснить размеры странных построек.

— Нет мыслей ясных, чтоб это доказать, — все так же задумчиво сказала Мона Тихая.

— Должно быть, замыслы их были столь же грандиозны, — без всякого замешательства ответил Кир Яркий.

Входа в первый диск с пробитым сводом марианам так и не удалось найти. Забраться же по крутым гладким стенам, чтобы заглянуть в проем, оказалось невозможным.

И они пошли вдоль уходящей к горизонту, полузанесенной пылью, похожей на горный хребет трубы.

Даже уходившая в небо пирамида проигрывала в размерах по сравнению с ней.

Луа вращалась вокруг своей оси, может быть, в результате взрыва океанов Фаэны и ее осколочных ударов. Ее сутки были примерно вдвое короче марианских. Исследователям пришлось идти вдоль выпуклого трубообразного хребта всю местную ночь и весь следующий день. Лишь когда Солнце скрылось за зубчатый горизонт, и на смену ему загорелась в небе зловещая Зема, звездонавты добрались до главного купола, как они назвали его еще в полете.

Дважды присаживались они отдохнуть, прежде чем заметили открытый вход под купол.

Собственно, вход был не под купольный свод, а в черноту внутренности исполинского, лежавшего на равнине диска.

Пришлось освещать себе путь холодными факелами, захваченными с корабля.

Путники двигались по просторной галерее со множеством высоких запертых входов, по размерам напоминавших ворота. Галерея привела к лестнице.

Вблизи ее ступени были столь высоки, что даже Линсу Гордому доставали до воротника шлема.

— Судя по твоей статуе Великого Старца, фаэты были не выше обычных мариан,

— сказал Моне Тихой Линс Гордый.

— Кто опознает неведомых строителей и творение их, — загадочно ответила Первая Мать.

Решили подниматься. Сначала подсаживали на ступень Кира Яркого, потом поднималась Мона Тихая и, наконец, уже Линс Гордый.

Лестница великанов вывела путников в точно такую же галерею, из какой они поднялись сюда.

Линс Гордый тщательно обследовал ровные стены:

— Это не камень. Металл!

— Металл? — поразился Кир Яркий. — Зачем делать такое колоссальное сооружение из металла, привозить его с Фаэны? — недоуменно спрашивал он.

Снова мариане тысячи шагов шли по галерее, пока не остановились перед лестницей с такими же гигантскими ступенями, как и у предыдущей. И снова они одолевали в прежнем порядке ступень за ступенью.

Кир Яркий громко возмущался нелепой прихотью фаэтов.

— По крайней мере, мы можем сделать вывод, — спокойно отозвался Линс Гордый.

— Вывод? Какой?

— Что до нас здесь ходили… на ногах.

— О чем ты говоришь?

— Увы, я только знаток вещества, а не живых тел. Мне трудно иметь правильное суждение о тех, кто пользовался этим странным сооружением.

— Не хочешь ли ты сказать, что они были выше нас?

— Я это подозреваю.

— А что ты еще подозреваешь?

— Я скажу это, когда мы взберемся под главный купол.

Моне Тихой было труднее всех. Может быть, потому она молчала, не жалуясь и не споря.

Металлические галереи этаж за этажом вели их выше и выше. И всего лишь один проем в соседнее с галереей помещение оказался открытым.

Свет холодных факелов высветил стены и возвышение в нише. И ничего больше, кроме опрокинутого вверх основанием усеченного конуса.

Путники двинулись дальше.

Они поднялись в новые галереи, заглянули еще в два пустующих помещения с нишами длиной шагов по сорок. Не могли же быть такого размера неведомые существа, лежавшие здесь!..

Когда же мариане, вконец измученные, вступили в необъятный зал под матовым куполом, то удивлению их не было границ.

Закругляющиеся стены высились отвесно, покрытые нагромождением конусов, пирамид и сфер.

Мариане, погасив уже ненужные холодные факелы, двигались по кругу, не решаясь пересечь зал. И только когда они увидели нечто похожее на пульт «Поиска-2», они побежали к нему напрямик.

Однако часть вогнутой стены походила на пульт только издали. Вблизи сходство терялось из-за необыкновенных пропорций. Но был один предмет, не оставлявший сомнений в назначении этой части помещения.

Это было кресло. Но какое кресло! В нем мог сидеть только великан, очевидно один из тех, которые шутя сбегали по невероятным ступеням и отдыхали на гигантских ложах.

— Звездолет! — Кир Яркий в отчаянии опустился на металлический пол. — Это не фаэты!.. Это пришельцы с другой звезды.

— Величайшее открытие сделано нами, мариане! — сказала Мона Тихая. — Оно окупает наш полет. Не только раса фаэтов мыслила в просторах Вселенной.

— Как так окупает наш полет? — вскочил Кир Яркий. — Как так? Нам нужно только одно открытие — сохранившиеся заряды распада, которые не успели израсходовать фаэты в своей войне.

— Что же делать? — вздохнул Линс Гордый. — У тебя была лишь тень надежды. Она заслонена тенью этих грандиозных творений разума. Ограничимся той мощью, которую имеем.

— Ее недостаточно, недостаточно! — закричал Кир Яркий.

— Зачем звездолет неведомых спустился на Луа? Что могло привлечь его? — сказала Мона Тихая.

(этой главы нет в книге 1974 г; номер следующих глав меньше на 1)

Глава вторая


ВЗРЫВЫ СПАСЕНИЯ

«Звездолет Ихха после смены Большого Счета поколений на оставленной родине, снизив скорость от абсолютной до межпланетной, вошел в систему планет Желтого Карлика, где вероятность развития жизни не определялась разностью двух равных величин.

Планеты оказались значительными и ничтожными. На значительных, если бы они имели твердую сердцевину, живые существа могли бы достигать нормальных размеров. На ничтожных — если жизнь там и появилась, то породила особи столь малые, что ожидать у них развития высокого разума математически неверно.

И тем не менее сигнал об опасной грани разума поступил именно с одной из двух ничтожных планет, находившихся на общей орбите и составлявших вместе с Желтым Карликом треугольник равенства.

Первый Умеющий тотчас созвал всех звездогонщиков к Центральному Креслу и сам сделал сообщение о тревожном открытии: в атмосфере одной из планет замечены вспышки, в их спектре оказался элемент Кехха, числящийся семь раз седьмым без шести в перечне первовеществ (43-м элементом в таблице Менделеева стоит технеций, появляющийся после ядерных взрывов). Это свидетельствует, что на ничтожной планете ничтожные разумные организмы совершают недозволенное — освобождают энергию вещества путем его распада. В Истории Галактических цивилизации отмечено несколько подобных преступлений, вероятность которых крайне мала, но не определяется разностью равных величин.

Звездолет Ихха в соответствии со своим назначением (распространение и сохранение разума в Галактике) обязан был немедленно следовать на помощь Разуму, зараженному Безумием, чтобы предотвратить истребление Жизни Жизнью.

Никто из звездогонщиков Ихха не привел ни одной мысли против того, чтобы тотчас лететь к ничтожной планете и, окружив ее первосубстанцией, сделать там невозможными реакции распада вещества.

Первый Умеющий и все его спутники были из числа тех, кто отдает себя делу Вселенной, отрекаясь от своего времени, от современников, родных, любимых, от радости жизни и счастья. Полное воплощение в один только Долг было единственным содержанием их жизни, воли, судьбы, которую они уготовили сами себе.

Дело Вселенной — это Жизнь для всех, кто может жить и мыслить, какого бы вида или размера он ни был. Это недозволение, запрет и исключение любых столкновений, могущих отнять чью-либо Жизнь. Это привнесение Светлых Начал Разума во все сообщества Живых и Мыслящих, которые будут обнаружены во время полета Ихха.

Светлое Сердце, главный советник и помощник Первого Умеющего, заверил его от имени всех остальных, что полет и укрощение первосубстанций ничтожной планеты, где возникло Безумство Разума, будут совершены.

И звездолет Ихха направился к ничтожной планете.

По мере приближения к ней тревожные сигналы в ее атмосфере все учащались. Неистовство распада, несомненно, уже уничтожило все поселения разумных на ее поверхности. Живыми могли остаться лишь особи, находившиеся в укрытиях, случайных или специально созданных для подобных трагических случаев.

Облако субстанции, нейтрализующей реакции распада, должно было вылететь из звездолета и поглотить пылающую планету, но… этого не случилось.

Звездолет Ихха находился между ничтожной планетой и ее еще более ничтожным спутником, когда свершилось наибольшее злодеяние. Взрыв распада выше критической силы произошел по воле Безумствующего Разума в глубине океанов планеты, окруженной не только газообразной, но и жидкой оболочкой. Глубинный взрыв распада, как это и следовало из Познаний Сущего, вызвал взрыв этой жидкой оболочки. Волна взрыва устремилась в виде облака пара к ее спутнику и захватила звездолет Ихха, бросив его с межпланетной высоты на поверхность спутника.

И с тех пор звездолет гигантов, по сравнению с родиной которых обычные планеты казались ничтожными, миллион циклов лежит недвижно на потерявшем былую атмосферу спутнике погибшей планеты. Планеты, которая была ничтожна не столько по величине, сколько по моральным идеалам населявших ее разумных особей».

Кир Яркий закончил свой рассказ, который вел в Большом Зале у подножия Кресла Гигантов.

— Какой же вывод делаешь ты, Кир Яркий? — спросила Мона Тихая.

— О, очень важный! — воскликнул юноша. — Мой рассказ всего лишь вымысел, мечта, но… он позволяет делать выводы практические.

— Просвети нас, дерзкий Кир, — попросил Линс Гордый.

— Мне становится ясней, когда я верю в то, что рассказал, каково назначение огромного цилиндрического коридора, соединяющего тот диск, где мы теперь, со вторым диском без свода.

— Ты полагаешь, что в этом намеренном удалении от обитаемой части звездолета находились его двигатели и вещества, дававшие им силу?

— Ты прав, Линс Гордый. Этот вывод рожден логикой, которой ты владеешь. Не знаю я, найдем ли мы первосубстанцию, в присутствии которой не будут протекать реакции распада, хотя такая субстанция, как я б хотел, должна существовать, но запасы неизрасходованного вещества распада, конечно, мы найдем! И я тотчас же отправляюсь сам туда по внутреннему коридору, а не снаружи туннеля, как мы шли сюда.

— Ты не сделаешь этого, Кир Яркий! Я не смогу этого допустить! Знаешь ли ты, что наши скафандры не защитят нас от невидимых лучей распада, излучаемых тем веществом, что ищешь ты?

— Ты бережешь мою жизнь, мудрый Линс, забывая о миллионах живых и мыслящих братьев, населяющих несчастную планету Зема, к которой приближается осиротевшая когда-то и блуждающая теперь в пространстве Луа?

— Ты безрассуден и смел, но есть границы возможного. Останови его. Мать Мона! Никто из живущих не способен сделать больше того, что в состоянии сделать. Ты рвешься, юноша, в отсек Смерти, чтобы спасти Жизнь, но там утратишь собственную жизнь раньше, чем победишь чужую смерть.

Жаркий спор велся в торжественной пустоте огромного зала, где, быть может, и в самом деле собирались когда-то у Центрального Кресла неведомые гиганты-звездогонщики, посвятившие себя распространению и сохранению разума и погибшие от его безумия…

Мона Тихая слушала своих спутников молча. Она размышляла. Ей предстояло вынести решение, касавшееся не только тех, кто находился с нею рядом, но и тех, кто был на далекой Земе.

— Пойми, Линс Гордый, — убеждал Кир Яркий. — В чем смысл нашей Миссии? В том, чтобы произвести спасительные взрывы распада. Но спасительными они будут лишь в том случае, когда сила их окажется достаточной, чтобы затормозить в полете Луа. Я только обнаружу запасы вещества распада. Это позволит нам наши собственные запасы, сделанные знатоками вещества на Маре (под твоим руководством, Линс Гордый!), взорвать над запасами гигантов. Тогда взрыв будет всеобщим. И если даже есть поблизости запасы вещества распада тайных военных баз фаэтов, они взорвутся тоже, и лишь общая их сила остановит Луа!

— Ты убедил меня, Кир Яркий. Я не знаю логики более железной и более раскаленной. Ты выжигаешь ею истину. Но я не отпущу тебя одного. Я пойду с тобой.

— Нет, — вступила теперь Мона Тихая. — Не бывать тому! Если даже не вернется славный Кир, кто-то должен будет, взорвать марианские запасы вещества над диском звездолета гигантов, который Кир Яркий назвал так романтически «Ихха».

— Ты хочешь. Первая Мать, взорвать марианские запасы вещества распада над диском, где, может быть, в беспамятстве лежит живой наш марианин?

— Я думаю о миллионах жизней.

— Но не думаешь о жизни близкого тебе?

— Я думаю и о жизни близких.

— Разве может рассуждать так Мать?

— Только Мать способна на такое рассуждение. Ты не пойдешь с Киром Ярким, Линс Гордый. Так сказала я — Первая Мать Мара, и ты сделаешь, как я накажу.

Кир Яркий стоял в стороне, словно не о нем шел этот спор. Он уже знал, что делать.

Неуклюже припадая на одну ногу, он стал пробираться к лестнице гигантов.

— Идите к кораблю, если ты, Мать Мона, согласна со мной, — сказал он. — Я вернусь к вам. А если не дождетесь, то, не размышляя, поступайте так, как подсказала Мать, Мать всех матерей. Если я буду поражен лучами распада, это значит, что вещество распада есть там и оно примет участие в спасительных взрывах, придав им необходимую силу.

— Возьми с собой прибор, который подскажет тебе еще задолго до цели, есть ли там то, что ищешь ты, — сказал Линс Гордый. — Если прибор известит тебя, не иди дальше, возвращайся к кораблю. Мы ждем тебя. — И он обнял юношу.

— Прощай, — сказал Кир Яркий. — Я хочу верить, что не зря на Маре жил. — И он заковылял к выходу из зала.

— Если бы его могла видеть Кара Яр, — вздохнула Мона, смотря ему вслед. — Она бы гордилась братом.

— Ты не позволила мне идти с ним, ты сделала меня несчастным. Трудно сознавать, что ты ниже, слабее, ничтожнее другого…

— Не говори так. Знаток Вещества. Мы еще не выполнили Миссию, которую приняли на себя. Закончить жизнь можно было бы и на Маре по законам Природы или опережая их. Почувствуй на мгновение себя одним из гигантов-звездогонщиков, о которых фантазировал наш несравненный Кир. Они отдали, как он напомнил нам, не только Жизнь, но и отказались от своего времени, от тех, кто окружал их, от тех, кто их любил и кого они сами любили. Это куда труднее, чем пойти на риск, сопровождая Кира.

— Ты мудра. Первая Мать Мара. Потому я и остаюсь с тобой.

Кир Яркий вернулся на корабль «Поиск-2». Мона и Линс Гордый видели его горбатую фигуру, когда он тащился по пыли Луа, оставляя на ней цепочку характерных для его неуклюжей походки следов. Но не было для глаз Моны Тихой и Линса Гордого походки более горделивой, чем походка этого обездоленного природой, но столь духовно богатого юноши.

Гипотеза Кира Яркого подтвердилась. В полуразрушенном диске, соединенном с диском обитания звездолета огромным туннелем, действительно находились и двигатели распада, и вещество, служившее топливом для них.

— Скажи нам, Кир, — мягко спросила Мона, — ты действительно тотчас повернул назад, как получил сигнал прибора?

— Мог ли я так поступить. Мать Мона? Ужель я позор ищу себе в награду? Я повернул назад, когда увидел сам то, о чем вам рассказал в полете пылкого воображения.

— Но ты подвергся разрушению, безумный! — вскричал Линс Гордый.

— Клянусь тебе, учитель, я бодр, как никогда! Теперь взрывать, скорей направленно взрывать! Направить все торпеды наши ко второму диску, где свода нет. Пусть взорвется все и осколки достигнут звезд!

— Но подожди. Корабль должен отлететь, — заметила Мона. — Нам мало задержать полет Луа, нам предстоит продолжить свой полет. Кто знает, что происходит там, на Земе?

Приготовления делали в яростной поспешности. Пожилая Мать Мона, старый Линс и хромой, горбатый Кир — все трудились исступленно, понимая, что каждый миг приближает космическое тело, на котором они находились, к обреченной Земе с ее людьми, потомками фаэтов или подобных им существ.

И там, где в обычных условиях мало было бы усилий сотни тружеников, сейчас трое словно взорвавшихся изнутри мариан совершали немыслимое, подвиг, продиктованный им Долгом.

… Корабль «Поиск-2» взлетел с мертвой поверхности планеты, давно потерявшей атмосферу. Возможно, что во времена фаэтов она была покрыта воздухом, имела реки, водоемы… На ней могла быть колония фаэтов, остатки которой, если они и сохранились, будут уничтожены теперь взрывами спасения.

Кир Яркий был счастлив, он чувствовал себя, по собственным словам, бодрым, как никогда. Как никогда…

Глава третья


НОЖ В НЕБЕ

У Земли стало два светила. Второе по ночам сияло ярче всех звезд.

Теперь надо было ждать сотрясений почвы, наводнений, ураганов. Инкам было предложено покинуть каменные строения, чтобы избежать гибели в развалинах. В горах, вдали от моря, могущего ринуться на берег, они мастерили шалаши из листьев, как бывало еще до объединения в общину.

Только мы, сыны Солнца, да Тиу Хаунак с женой, ожидавшей ребенка, оставались в городе. Инками правил в очередной свой срок старый охотник Хигучак. Помощь его в лесу была сейчас особенно полезна людям.

Луна всходила на небосводе раньше Вечерней Звезды. Освещенная солнцем лишь с одной стороны, она походила на изогнутый нож для срезания сладких стеблей. Занесенный над Землей, он зловеще сверкал, увеличиваясь с каждым днем. Каменные здания ночью выглядели серебряными.

Тогда мы с Эрой и бродили среди них, взявшись за руки и стыдясь своего счастья.

Поднимаясь над горизонтом, грозящий Земле нож казался окровавленным.

Мы отлично знали, что причина этого в прохождении отраженного Луной света через толстые слои земной атмосферы, но Эра непроизвольно прижималась к моему плечу, а я обнимал ее, словно мог оградить от всех несчастий.

А несчастья надвигались. Сообщения по электромагнитной связи от Моны Тихой были неутешительными.

Младший брат Кары Яр вычислил, что Луа с Землей неминуемо столкнутся в самое ближайшее время. Первая Мать, как обещала нам, сама повела корабль к Луа, захватив с собой все сделанные на Маре установки распада вещества. Но не слишком ли поздно?

Нот Кри доказывал, что нам нет никакого смысла оставаться среди людей, имея возможность покинуть Землю на «Поиске». Он убеждал нас, собравшихся в большом зале нашего каменного дома, что цель Миссии Разума вовсе не в самопожертвовании, что наши жизни принадлежат Мару, наконец, что мы можем вернуться сюда, когда убедимся, что Земля уцелела.

Кара Яр молча усмехнулась в ответ. Мне вдруг стало жалко Нота Кри.

Я догадывался о его надеждах, поскольку не стоял теперь между ним и Карой Яр.

Но мариане думали сейчас не о его личных переживаниях, а о настойчивом предложении, обоснованном логично и холодно.

Ива встала с ковра из птичьих перьев, которым, как в Толле, украсил пол нашего жилища заботливый Чичкалан. Она оперлась о плечо оставшегося сидеть у ее ног Гиго Ганта.

— Мы прилетели сюда ради людей, — звонко сказала она. — Они сейчас страшатся кровавого ножа, занесенного над Землей. Наши предостережения о грядущих бедствиях звучат для них пророчеством о конце света. Свое переселение в горы инки уже восприняли как потерю всего, что обрели в Городе Солнца.

Я удивился мудрости этой речи. Ива все еще была для меня девочкой.

— Что предлагаешь ты, сестра моя? — спросил я.

— Мужественный Кон-Тики, милый наш Инко. Я вовсе не чужда холодной логики Нота Кри, но сердцем считаю, что не могут участники Миссии Разума, которую ты возглавляешь, предать людей, запуганных и беспомощных. Это все равно что бросить во время пожара собственных детей, поскольку взрослые ценнее для общества. Если Луна с помощью обещанных нам взрывов распада вещества пройдет мимо Земли и все живое здесь уцелеет, то люди все равно утратят нечто большее, чем жизнь, они потеряют веру в справедливость, которую внушили им покинувшие их в беде сыны Солнца. И они уже не станут теми инками, какими нам хотелось их сделать.

Нот Кри покрылся пятнами, плотно сжав узкие губы. Он разжал их, чтобы сказать:

— Если все представители высшего разума мыслят столь же «логично», как и это юное существо, то мне остается лишь убедить их во имя безопасности и выполнения Долга на время скрыться в нашем корабле «Поиск», пока не закончится разгул стихий. Это даст нам возможность не только уцелеть, но и скорее прийти на помощь напуганным и пострадавшим людям.

— Чтобы помогать им, необходимо быть среди них! — холодно возразила Кара Яр. — Людям надо внушить, что разум выше стихии. И делать это надо уже сейчас, когда страх овладевает ими.

Ива благодарно взглянула на нее и, словно продолжая ее мысль, сказала:

— Такой помощью может оказаться наш собственный пример. Не бежать, хотя бы для того, чтобы укрыться, спокойно наблюдая за гибелью других, должны мы, а, напротив…

— Что напротив? — раздраженно осведомился Нот Кри.

— Мы с Гиго Гантом решили соединить наши жизни. И сделать это не когда-нибудь потом, в безоблачное время, а сейчас, в грозовую пору. Пусть в брачной церемонии у Ворот Солнца примут участие люди Земли. Это успокоит их.

Я почувствовал, как сидящая рядом со мной Эра Луа пожала мою руку. Я понял ее мысли и потому слушал дальнейшие слова своей сестры с особым волнением.

Она продолжала:

— Стоя в проеме Ворот, мы с Гиго Гантом дадим клятву людям навечно остаться с ними, как об этом просил Тиу Хаунак.

«Вот как? Могли бы мы с Эрой решиться на это?»

Я взглянул на нее. Она смотрела на ковер из птичьих перьев.

… Длинные тени первых солнечных лучей легли на золотистую площадку.

К проему Ворот вела солнечная дорожка, оттененная двумя темными полосами от массивных каменных стояков. Она казалась особенно яркой, начинаясь от тени перекладины, казавшейся вспаханной землей.

Процессия жрецов Знания, возглавляемая Тиу Хаунаком, и воины во главе с Чичкаланом обошли тень Ворот, предоставляя пройти по солнечной дорожке только новобрачным.

Ива Тихая и Гиго Гант, держась за руки, шли по светлой полосе навстречу восходящему в проеме Ворот Солнцу.

Танцующие женщины своими движениями словно направляли их вперед, к солнечной жизни.

Инки спустились с гор, чтобы увидеть, как сочетаются браком дети Солнца, решившие навеки остаться с ними.

Ива и Гиго смотрели перед собой.

Монументальные стояки Ворот были гладкими, с двумя небольшими прямоугольными нишами. Лишь массивная перекладина была покрыта резным орнаментом, который, по мысли Тиу Хаунака, должен был вещать далеким потомкам о лунном годе, о сынах Солнца, их поочередном правлении инками и появлении их на Земле из-за угрозы столкновения ее с Луной. Прямо над проемом посередине фресок выделялось изображение ягуара, которое должно было символизировать меня, Кон-Тики.

Теперь Ива и Гиго стояли как раз напротив каменного ягуара.

Еще несколько шагов до проема — и они на миг затмят Солнце, впитывая в себя его лучи.

В Воротах им пришлось тесно прижаться друг к другу.

Тиу Хаунак провозгласил:

— Отныне и на нескончаемые века сыны Солнца дарят инкам правителей, в крови, которых нет ни злобы, ни жестокости. Счастливые инки доверяют сынам Солнца и их потомкам вечно править ими, чтобы никогда не была нарушена на Земле Справедливость. Пусть отныне каждый первый инка женится лишь на своей собственной сестре, сохраняя чистоту крови сынов Солнца1.


1 Cтранный обычаи правителей инков жениться лишь на сестрах сохранялся несколько тысячелетий вплоть до покорения инков испанскими конкистадорами во главе с Писарро, который воспользовался легендой о сынах Солнца, обещавших вернуться, выдав за них белокожих и бородатых испанцев.

— Нож в небе! И искры около него! — раздался возглас в толпе.

Все подняли головы и увидели днем ночное светило в виде изогнутого ножа, занесенного над Землей.

Два светила одновременно были на небосводе. В этом не было ничего удивительного. Вечерняя Звезда бывает порой и Утренней, поднимаясь вместе с Солнцем над горизонтом, лишь затмевая его лучами.

Но сейчас появление искрящегося ножа в небе было воспринято инками как страшное знамение. И особенно потому, что рядом с ножом что-то сверкало.

Нам, марианам, хотелось верить, что это сверкают спасительные для Земли взрывы распада, которыми будет задержана устремившаяся на Землю Луна. Но как трудно было уверить в этом перепуганных людей!..

Люди побежали от Ворот Солнца к морю. И тут заметили, что оно, яростно разбиваясь о камни пенными валами, наступает на набережную.

Каменная стена, уходя далеко в море и защищая бухту и городскую гавань от морских волн (любимое место прогулок горожан), уже скрылась под водой, и волны ворвались на центральную площадь.

Ива и Гиго Гант так и замерли в проеме ворот. И тут земля заколебалась под ногами. Кара Яр бросилась к Воротам Солнца, чтобы помочь новобрачным.

Тиу Хаунак, сооружая Ворота Солнца, хотел, чтобы они выдержали любое землетрясение, оставшись стоять навеки. Но у нас на глазах огромный поперечный монолит треснул. Трещина прошла через все письмена, разделив их на две неравные части. Чудовищная каменная глыба должна была свалиться на Иву и Гиго.

Но она чудом продолжала держаться на своем месте.

Кара Яр не добежала до Ворот. Всколыхнувшая почву волна свалила ее с ног в нескольких шагах от разрушающегося сооружения.

В следующий миг земная волна сбила с ног и всех нас, стоявших вместе с Тиу Хаунаком.

Тиу Хаунак вскочил первым и кинулся навстречу наступающему морю, чтобы спасти оставшуюся в нашем доме Иму и их будущего ребенка.

Когда я поднялся на ноги, Ива и Гиго Гант уже стояли рядом с нами. Кроме них, тут были несколько жрецов Знания и воинов вместе с Чичкаланом и танцовщицы.

Все остальные бежали в горы. Но каменная лавина встретила их еще в предгорье.

С гулом и ревом, подскакивая и сталкиваясь, камни неслись навстречу.

И тут в горах, где стоял наш «Поиск», раздался страшный взрыв. Но еще раньше, чем его звук докатился до людей, в отчаянии кинувшихся наземь, высоко в небо поднялся огненный столб.

Может быть, именно такие взрывы страшного оружия древних и видели мы только что в виде искр на затемненном диске Луны. Конечно, не эти спасительные взрывы были причиной начавшихся бедствий, а сближение планет, которое не успели предотвратить эти взрывы распада…

На горном склоне появилась огненная река. Над ней стелился кудрявый дым, похожий на гигантскую, сползающую с горы змею.

Люди повернули назад, но оказались между лавиной несущихся с гор камней и наступающим морем.

Никто не знал о судьбе инков, оставшихся в горных лесах. Новые ущелья раскалывали склоны, камнепады сметали все на своем пути, перемешиваясь с потоками вырвавшейся из недр магмы.

Вдруг появилась Кара Яр.

Она призывала людей остановиться, подавая пример бесстрашия.

Нот Кри, мы с Эрой Луа и новобрачные присоединились к ней. Сознание, что сыны Солнца с ними, ободрило наших земных друзей.

Испуганные, потрясенные, столпились они около нас.

Полоска земли между рушившимися горами и наступающим морем все сужалась.

— О великий Кон-Тики, спаси нас! — восклицали мужчины и женщины, ломая руки.

— Не бойтесь, идите за мной! — воскликнула Кара Яр, смело направляясь к гремящему вдали каменному потоку. — Лучше всего укрыться под отвесной скалой.

Я застыл недвижно, видя, как на крыше нашего дома появились две фигуры. Это, конечно, были Тиу Хаунак и Има.

Помочь им было невозможно: нигде поблизости не было ни лодки, ни бревна.

— Я поплыву к ним, — объявил Гиго Гант, — помогу.

— И я с тобой, — сказала Ива. — Я тоже научилась плавать.

Страшный вопль заставил остановиться и Гиго Ганта, и Иву

Я не верил глазам. Только что мы видели стройную фигурку Кары Яр, уводившую часть толпы от наступающего моря под защиту горного обрыва. И вдруг и она, и все, кто был с нею, исчезли.

На месте, где они стояли, зияла теперь трещина, из которой поднимались клубы пара.

Оставшиеся инки и мы, мариане, но уже без несравненной Кары Яр, оказались отрезанными от гор.

Нот Кри рухнул на землю, содрогаясь от рыданий. Я и сам готов был рыдать рядом с ним, но вокруг были люди, чего-то ждавшие от меня.

— О Кон-Тики, спаси нас от моря! Прикажи ему повернуть вспять, — слышались исступленные крики несчастных.

Что мог я сделать, кроме того, что делал, невозмутимо стоя среди тех, кто верил мне!

Гиго Ганта и Ивы не было. Они плыли по направлению к крыше дома.

— О великий Кон-Тики! Ты спас нас! — раздались истерические вопли женщин.

Смысл слов не сразу дошел до меня. Я думал, что меня все еще просят о невозможном.

Но, оказывается, меня благодарили за якобы содеянное.

И тут мы с Эрой Луа увидели, что подкатившиеся почти к нашим ногам морские волны стали отступать.

Тогда я еще не знал, что означает это наше чудесное спасение, какой ценой глобального несчастья оно оплачено.

Мы шли следом за отступавшими волнами, обходя выброшенные предметы: то чью-то трубку для вдыхания дурманящего дыма, то посох старика, то отмытое волнами нарядное ожерелье. Мы останавливались перед трупами утонувших. Их было много, очень много. Я никак не думал, что столько инков еще оставалось в городе.

Я боялся заглядывать в их лица, чтобы не узнать своей сестры, Гиго Ганта, Имы или Тиу Хаунака…

Море отступало.

Небо стало совсем черным от расплывшейся над вновь проснувшимся вулканом тучи. Преждевременные сумерки спустились на землю.

На улице нас нагнал Нот Кри. Лицо его было перекошено гневом и страданием.

— Не захотели улететь! — прошипел он. — Заплатили жизнью Кары Яр за безумство, недостойное Разума.

— Надо найти Иву и Гиго, — сказала Эра.

— Что мне до них, когда нет Кары Яр! — в бешенстве воскликнул Нот Кри.

Эра Луа рыдала у теня на плече. Клянусь, у меня первый раз в жизни глаза были полны слез.

Море отошло от нашего дома, где все было испорчено залившей комнаты водой, и он был пуст.

Только на набережной мы встретили Тиу Хаунака вместе с Имой и нашими марианами. Если в такую минуту можно было говорить о счастье, те мы почувствовали себя счастливыми. На плече Имы сидел попутай гаукамайя из далекой сельвы. Золотистым шнурком, сплетенным из отстриженных волос Имы, он был привязан к ее ожерелью. Зачем?

… Море продолжало отступать.

далее

назад